npucmpaсмием, главный же инмеpec сосмавляли последние новосми и декремы.

Нынче вечером идет разговор о том, что толпа народа, забившая улицу Врилер, осаждает Французский банк, рассчитывая обменять бумажные деньги на золото. Хроменький сапожник клеймит правительство за то, что оно не прекратит безобразия.

– - Куда там! Оно покровительствует крупным спекулянтам. Директорa фабрик и крупнейшие негоцианты добиваются y властей разрешения обменять бумажные деньги на золото и в качестве предлога ссылаются на то, что так им-де легче расплачиваться с рабочими. B течение двух недель золотая наличность банка уменьшилась на сто двадцать миллионов!

– - Одни спекулируют на акциях, другие на брюхе,-- ворчит Шиньон, и вот уже наш парикмахеp-эбертист принимается стричь и брить "хищников от коммерции".

– - Девятого августа,-- перебивает его Гифес,-- Фавр * внес законопроект: "Реорганизовать Национальную гвардию, предоставив ей право самой назначать офицеров, a также немедленно раздать ружья всем гражданам, способным носить оружие". Однако правительство не так-то уж торопится проводить в жизнь собственные указы, это же слепому ясно! Ничего, народ его скоро заставит!

– - Еще как заставит-то, прямо пинком в зад!

Такие речи как-то успокаивают и даже убаюкивают. Пока идут эти споры, я могу не тревожиться -- никто не украдет наших часов и не обидит Бижу. Впрочем, Пато, собачонка сапожника, всякий раз подымает лай, если ee дружку грозит опасность.

Не знаю, кто именно: интернационалист, бланкист, якобинец или прудонист,-- кто-то из них, возможно, и владеет ключом к грандиозным проблемам, стоящим перед человечеством, но, перебирая все их теории, я убедился, что они не показывают мне выхода из моих семейных и личных затруднений.

Вторник, 23 августа.

B сумерки.

B тайнике Марты.

Мой двоюродный брат, первенец тети Альберты, одним словом Жюль, переехал к нам. Ему ислолнилось пят

надцать, но он кажется взрослым. A наружность y него примечательная: невысок, коренаст, голова треугольная, глазки маленькие, близко посаженные, a рот огромный -- от yxa до yxa. Его друг Жером, он же Пассалас,-- этакий длинный и тощий скелет, башка вроде сабо, от правого глаза к горлу идет шрам. Ему, должно быть, не меньше восемнадцати... И тот и другой с недавно обритыми головами. Если тетушка не могла сказать, где пропадал ee старший сын, то Марте это было прекрасно известно:

– - Он только что из тюрьмы вышел!

Марте это обстоятельство внушало немалое уважение. Да и мне их речи и манеры казались необыкновенньши.

Оба молодца без дальних разговоров заняли вторую мансарду. Так что маме пришлось переселиться к позументщице. Когда она увидела, что я собираю вещи, то несколько встревожилась:

– - Флоран, a тебе есть где жить?

– - Hy конечно, мама. . .

– - Где же?

– - Я не могу тебе этого сказать, я поклялся хранить тайну, но не беспокойся, мне там будет хорошо! Она воздела руки к небесам:

– - Подумать только, что я даже не знаю, где ночует мой сынl Не ведала я, что доживу до этого!

– - Что поделаешь, мам...

Я подошел к окну и показал ей весь наш Дозорный тупик, где выглядит вполне будничным то, что еще недавно казалось нам невероятным.

Тороплюсь записать, ловя остаток света, кривым ятаганом врезающийся в щель. Д о меня попеременно доходит запах красного и белого вина. Сквозь дьявольский шум голосов прорывается хриплый бас, требующий "литр крепкого -колеса смазать*. Слышна чья-то скороговорка -- это Митральеза честит какого-то сквалыгу.

Раз за разом я обхожу одну за другой улицы Бельвиля в поисках жилья, работы, уголка в кошошне для Бижу, сарая, куда можно было бы сложить мебель и стенные часы.

Нынче вечером, когда я проходил по улице Рампоно, меня окликнули из кабачка "Кривой Дуб":

– - Забывать стали старых друзей, мой юный господин Растель?

Голос принадлежал господину Жюрелю, с которьш я познакомился y заставы Монтрей и который заставил воришку вернуть мне мой карандаш. Я с трудом припомнил его, может быть, потому, что теперь на нем была каскетка, блуза, очки, a тогда он был щеголем. Он расспросил меня обо всех, никого не забыл -- ни маму, ни Предка, ни Бижу. Впервые со дня моего прибытия в это одичалое лредместье я привлек чье-то внимание, a не просто иронйческое любопытство. Жюрель вникал в трудности нашего положения, ему хотелось знать, чем он в меру своих слабых сил может нам помочь.

– - Тем более что на ваших руках старик, кажется, он приходится вам дядей, он, должно быть, совсем растерялся в этом Париже...

Тут я не сумел удержаться от смеха и успокоил Жюреля насчет Предка. Он y нас калач тертый, справится с чем угодно, но никому не позволит совать HOC в свои дела.

Господин Жюрель увязался за мной, и мы миновали пустыри и садочки, которые тянутся от конюшен Рампоно к лесопильне Cepрона на улице Туртиль. Он с каким-то непонятным пылом разъяснял мне, как обстоят дела, словно старался убедить меня в чем-то, a в чем -- пока что не открывал: в настоящее время главный и единственный наш враг -- пруссаки. Надо собрать все силы, чтобы изгнать врага со священной французской земли, обратить против захватчика любое оружие, не пренебрегая пистолетом.