Он не понимал, почему фокусы, показываемые мастерами иллюзионного искусства в цирке, воспринимаются зрителями как должное, а в его исполнении кажутся колдовством, а вовсе не ловкостью рук или напряжением воли…

— Ну уж и старой девой… — смущенно пробормотал князь в ответ на горячую речь дочери. — Разве ты собираешься выходить замуж за мясника?

— Не прикидывайся. — Лиза вздохнула и села в кресло напротив. — Нынче же напишу тете Софи в Москву, пусть возьмет меня к себе. Мы с нею загодя беседовали, она не возражает…

— Что значит — не возражает?! — Астахов вышел из-за стола и стал возмущенно ходить по комнате. — Не забывай, что ты — моя дочь, а я пока еще твой отец! Ишь, моду взяли — на Европу оглядываться. Уж как царь Петр ни мудрствовал, как западные привычки ни насаждал, а Россия так и осталась страной патриархальной: совершеннолетняя ты, несовершеннолетняя — родителям изволь покоряться!.. С Сонькой я еще разберусь, не возражает она, видите ли, старая курица!..

— Тетя Софи здесь ни при чем. Это ведь я ей такое предложила, а не она мне.

— А она могла сказать: как решит папенька, так и сделаем. И не идти на поводу у глупой девчонки!

— Ну да, она, значит, должна о твоей репутации заботиться. После того, как ты с нею уже пять лет не разговариваешь, на письма не отвечаешь и всем рассказываешь, что у тебя ни братьев, ни сестер нет…

Видишь, опять разговор в сторону увел!

— Прости, Лизочек, душа куражу захотела! Этот купчишка был так самонадеян, так высокомерен, что я просто не мог над ним не посмеяться…

— И в каком ты виде перед ним предстал?

— Да ни в каком! Клянусь, из-за стола не выходил…

— Все ясно, змею ему показывал. Кобру небось.

И откуда она у тебя появлялась?

— Из-за портьеры, — буркнул Астахов, сраженный догадливостью дочери.

— А перед тем заставил его на графин глядеть?

— Понятное дело, пообещал его водочкой угостить, а пока он на хрустальное стекло любовался, я ему зрение и отвел… Уж больно ты со мною строга, душечка! Я в Индии столько всего узнал, и что же теперь с этими знаниями делать прикажешь, если они против воли наружу просятся?

На самом деле в фокусе, который показал ее отец купцу, ничего таинственного не было. Ежели, конечно, знать секрет. Так называемый магнетизм. Внушение. Свою жертву отец заставлял смотреть на что-нибудь блестящее, сосредоточиться, а сам тем временем внушал ей какие угодно видения. Больше всего Астахову нравилось пугать свои жертвы змеями: кобрами или, того паче, анакондами…

— И ты не нашел ничего лучше, как пугать невежественных людей… Может, тебе в петербургских салонах представления устраивать, публику веселить?

Поговорим с Дементьевыми, этими завзятыми театралами и меломанами. Уж они-то тебе аншлаг обеспечат… Подумай над моим предложением, а? Будь мы победнее, могли бы таким манером деньги зарабатывать, а так… сиротскому приюту благотворительность окажешь…

— Я тебе не шут балаганный! — обиделся Астахов и вернулся к столу, чтобы сесть в свое любимое кресло. — Наших скучающих Печориных веселить! После такого женихов у тебя не прибавится!

Представительская сигара в его руке погасла, и он с досадой бросил ее в корзину для бумаг.

Теперь князь сидел за столом, подперев рукой красивую голову, и не смотрел на дочь, целиком уйдя в свои мысли.

Лизе стало жалко отца. Нестарый, энергичный, полный сил мужчина попросту не знал, куда себя девать. Он никак не мог найти забвения и покоя после случившейся трагедии, когда из его жизни ушла единственная женщина, которую он любил, — мать Лизы. И почти в это же время уехал из дома наследник — старший сын князя. Уехал и затерялся где-то на просторах России.

Князь совсем забросил свои хозяйственные дела, и, если бы не умный, знающий управляющий, огромное имение Астаховых давно бы пошло прахом…

В свое время Николай Николаевич дал приют семейству своего товарища — Виктора Гаврилова, с которым когда-то учился во Франции, в знаменитой Сорбонне [4] . Гаврилов оказался по-настоящему талантливым управителем. Он разумно сочетал новые методы обработки земли с искони принятыми в этих местах, к крестьянам относился с сочувствием.

Как это ни парадоксально, крестьяне Гаврилова любили. И ходили к нему со всякой своей нуждой, не хуже, чем к третейскому судье.