"- В чем вы видите роль Соединенных Штатов в сегодняшнем мире?

– Вот, я бы сказал так: не только сейчас, а посмотрим на весь послевоенный период, после Второй мировой войны. Что делала Америка? Даже больше того - от Первой мировой войны? Америка выиграла (я говорю Америка, у нас так принято говорить, - Соединенные Штаты), Америка выиграла две мировых войны. Америка два раза подняла Европу из разрухи. И она же отстояла Европу от Сталина после Второй мировой войны, несколько раз. 25 лет непрерывно останавливала коммунистический натиск в Азии, отстояла многие страны, какие сегодня уже были бы в рабстве. Вот что сделали Соединенные Штаты. При этом никогда не просили отдавать долгов, никогда не ставили условий. То есть проявляли исключительную щедрость, великодушие, бескорыстие. И как же отнесся мир? Что получила взамен Америка? Американское имя везде поносится. Американские культурные центры очень модно во всех местах громить и сжигать. Когда Америка терпит поражение в важном голосовании в Организации Объединенных Наций - деятели Третьего мира вскакивают на скамьи и торжествующе кричат. Самое модное, как может выделиться политический деятель в Третьем мире, а даже и в Европе, - это ругать Америку, обеспечен успех. Поносить Соединенные Штаты - самый хороший тон в прессе Восточной Европы и Третьего мира: империалисты, и какие только ни есть. То есть я бы сказал так: по крайней мере 30 послевоенных лет - это история, с одной стороны, бескорыстной щедрости Америки, с другой стороны неблагодарности всего мира. У немцев есть такая пословица: 'Undankbarkeit ist Lohn der Welt' (неблагодарность - награда мира), ну, это верно в применении вообще к человечеству и ко всей истории, но и поразительно верно здесь.

...Вот я хотел бы отметить, что хоть в мире и очень неблагодарно отнеслись к деятельности Америки, но так парадоксально, что ваша деятельность очень оценена и понята простыми русскими людьми. Хотя это не дает нам очень больших радужных надежд на будущее, ибо мы не хозяева своей судьбы, пока. И кроме того, вообще, и у вашей страны, и у нашей страны будущее нелегкое, у больших великих стран не бывает легкой судьбы. Я так вижу, что и у вас, и у нас очень трудное будущее, могут ждать нас крупные еще опасности, и главным образом - внутренние. Я не ожидаю международного конфликта, ядерного столкновения между нашими странами, но думаю, что внутренние ждут очень большие опасности и Соединенные Штаты, и Советский Союз" (II, стр. 78-79).

В маленькой оговорке "...ибо мы не хозяева своей судьбы, пока" (выд. Д. Ш.) - сквозит надежда на то, что "простые русские люди" станут когда-нибудь хозяевами своей судьбы. Присоединимся к этой надежде и распространим ее на все подсоветские народы.

О теме эмиграции в публицистике Солженицына речь у нас впереди. Здесь отметим только, что передача миру, в первую очередь Западу, исторического опыта подтоталитарного существования для Солженицына - одно из главных оправданий в общем печалящего его явления эмиграции. В "Слове к журналу" (июнь 1974 г.; II, стр. 81-82), приуроченном к открытию "Континента", после размышлений о судьбах свободного русского слова, сказано:

"Однако проспект журнала открывает нам и новую сторону его задачи: для начала он будет выходить на русском и немецком языках, очевидно можно ожидать прибавления и других европейских. Так наша стесненность и разбросанность оборачиваются новою надеждой: журнал хотел бы стать международным, объединить усилия писателей не только русских и внимание читателей не только русских. Сегодня, когда все общественные опасности и задачи не умещаются в национальных границах, такое направление естественно и плодотворно" (II, стр. 81).

Хотелось бы подчеркнуть: ощущение Солженицыным глобальности современных "общественных опасностей и задач" является не менее острым и постоянным, чем, к примеру, у М. Михайлова, не раз, как и многие другие критики, упрекавшего Солженицына в изоляционизме и национальной ограниченности.

Слитный неподцензурный голос оппозиционной к режиму общественности Восточной Европы, в том числе русской, должен стать, по Солженицыну, остерегающим и просвещающим голосом для опасно беспечного Запада. Это общая наша мечта, которая, если и осуществляется, то отнюдь не в пропорциональной опасности мере. Солженицын пишет:

"Вчитываясь же в проспект еще внимательнее, мы видим там весьма почтенные и широко известные имена из Восточной Европы, так что по составу почетных членов или редакционного совета можно ожидать перевеса голосов и мнений из Восточной Европы. Это открывает нам еще более интересную перспективу журнала: он, может быть, станет истинным голосом Восточной Европы, обращенным к тем ушам Западной, которые не заткнуты от правды и хотят воспринять ее.

***

*

Интеллигенция Восточной Европы говорит слитным голосом страдания и знания. Почет "Континенту", если он сумеет этот голос внушительно выразить. Горе (и близкое) Западной Европе, если слух ее останется равнодушен" (II, стр. 81, 82).

Вопреки многим критическим голосам, я считаю, что "Континент", особенно в его публицистической части, уже второе десятилетие адекватно воссоздает модель реальности тоталитарного мира. Запад же не монолитен. Его слух рассредоточен на сотни миллионов каналов. И если какую-то часть своих иноязычных читателей "Континент" побуждает к серьезному осмыслению внутреннего и внешнеполитического положения их отечеств и их вероятного будущего, то до большинства обитателей Запада журнал попросту не доходит. Ведь у эмигрантской литературы нет мощных рекламных агентств и изощренных распространителей. Но для нас в данном случае важно отметить, что, по Солженицыну, голоса с Востока должны быть обращены не только к отечественному, но и к мировому слуху. Мы уже говорили: наша общечеловеческая беда в том, что не существует такого единого, все улавливающего и на все отвечающего Мирового Слуха. Но в воображении каждого пишущего такой внимающий ему и отзывающийся встречными размышлениями слух всегда присутствует. И Солженицын никогда не упускает возможности к нему пробиться и побудить его носителей к общим с собой раздумьям. Так, в письме Сенату Соединенных Штатов с благодарностью за желание присвоить ему звание почетного гражданина США (30.Х.1974 г., стр. 88-89) он ставит общий для Запада и Востока вопрос:

"Мы все сознаем, что мир вступил в кризис неведомого рода - кризис, когда перестают быть отчетливыми до сих пор устоявшиеся понятия и перестают помогать методы предыдущих столетий. Проблемы современной жизни вдруг открылись гораздо более сложными, чем они до сих пор укладывались и регулировались в двух измерениях политической плоскости. И даже вовсе экономические явления обнажают корни свои в психологии и мировоззрении. Только объединяя все наши усилия и столь несхожие разнообразные переживания, мы можем надеяться вырасти и разгадать: чего же требует от нас История?" (II, стр. 88).