На другой день после цитированной выше пресс-конференции, 11 апреля 1975 года (II, стр. 186-203) у Солженицына там же, в Париже, было взято группой разнонастроенных журналистов, писателей и ученых обширное телеинтервью. На этой конференции, происходившей перед огромной телевизионной аудиторией, Солженицына страстно атаковал крайне левый, имеющий друзей среди коммунистов интеллектуал Жан Даниель. Приведу часть его монолога:

"Я читал Вас с невероятной страстностью, получил от Вас невероятно много, и я и многие из моих друзей считали Вас своим, Вы вошли в нашу жизнь, Вы участвовали в наших спорах, в наших мыслях, потому что Ваши мысли универсальны, и я решил, что когда я встречусь с Вами впервые, я выражу Вам глубокую признательность. Но за последнюю неделю, за последние 48 часов, я нахожусь в любопытном положении, заставляющем меня выразить Вам лишь свою благодарность. Поясню: не более часа тому назад французское телевидение представило Вас не мучеником революции, а пророком контрреволюции. Было сказано - надеюсь, что цитирую правильно, - что Вы обвиняете Запад в неумении защитить свою свободу, в частности, во Вьетнаме и в Португалии.

И я смущен. Ведь моя борьба за Вас, за Солженицына, была борьбой за свободу вьетнамцев и португальцев. С тех пор, что Вы прибыли на Запад, Вы могли бы узнать, что здесь происходило, когда Вы были там. И у нас были гулаги, и это - христианский Запад! Запад, "освободитель", осуществлял их. Были ужасные колониальные войны, мы были близки, мы переживали то же самое, а между тем Вы, очевидно, не знаете этого. И вот сейчас я спрашиваю себя перед Вами, которому я стольким обязан, - как дальше вести борьбу? неужели Вам не мешает, что Ваши поклонники и Ваши друзья задают себе по этому поводу вопросы, а Вы, уверенный, что Вы огромная сила, - неужели у Вас не бывает сомнений?" (II, стр. 190).

В этом монологе предстает перед нами та роковая смещенность левоориентированного западного зрения, которая, во-первых, несовершенства капитализма и демократии позволяет рассматривать как феномены, равновеликие порокам тоталитарного строя, а во-вторых, заставляет видеть в мировом коммунизме в целом движение "хорошее", по меньшей мере - неоднородное, способное на реализацию и положительных своих вариантов(. В ответ Солженицын сначала повторяет одну из своих главных своих главных мыслей начала 1970-х гг.
– о желательности ненасильственного изменения социальной обстановки, о неэффективности насильственных революций и контрреволюций:

"Я не понимаю, о каком пророке контрреволюции говорит Жан Даниель. Мне вот эти соотношения - революция, контрреволюция - не нравятся потому, что и та и другая есть насилие одних над другими. В моих глазах тут разницы нет. Революция и контрреволюция для меня одинаково неприемлемы и даже отвратительны, обе, во всякой стране. Этими словами играют. Приходит революция, а следующая за ней, значит, контрреволюция. Но и первая революция была против прежнего состояния, это вечная игра "правого" и "левого". У меня было два серьезных выступления этой зимой - в Цюрихе и Стокгольме, по-моему, оба раза я сказал, что не пожелаю даже врагам революции, ну и контрреволюции. Потому что революция всякая это вот что такое: пойдем убивать других, и будет хорошо, наступит справедливость. Но если нам действительно надо преобразовать мир, - свои задачи стоят у Востока, у Запада свои, - то ни тех ни других задач не надо решать оружием. Если под революцией понимать динамичное изменение социальной обстановки, такой революции я скажу "да", но при условии, что эта революция не будет физической революцией. То есть социальные условия преобразовать надо, но не насильственными методами. Пойдем убивать других, и будет справедливость надо заменить так: поставим себя в угрожаемое и может быть смертельное положение, и может быть тогда наступит справедливость, а может быть и нет. Это условие с самого начала более безнадежное, но зато оно прекращает длинную эру насильственных революций. Эта эра разодрала у нас два столетия, на наших глазах, и нисколько не улучшила нигде положения, ни в одной стране, только ухудшила" (II, стр. 190-191).

Спору нет: мирные преобразования лучше насильственных. Но всегда ли возможны первые и всегда ли не приводят в конечном счете к положительному результату вторые, производимые внутренними и внешними силами? Существует ли общее правило поведения на все случаи исторической жизни? Не назовет ли Солженицын несколько позже венгерское восстание 1956 года обнадеживающим вариантом событий (см. предыдущую главу)? И разве восточноевропейские события 1950-1980-х гг., разве зверски подавленные волнения в Новочеркасске (1962) или задавленное танками восстание заключенных в Экибастузе (1954) не доказывают, что столь аморальной и безжалостной силе безнадежно и внутри ее царства противопоставлять один только дух? Но Ж. Даниель настойчиво возвращает Солженицына к разговору о Вьетнаме:

"Вчера Вас слушали около 40 моих собратьев, которые все, да, я сказал бы все, были на Вашей стороне, но испытали недоумение от Ваших слов. Что Вы имели в виду, говоря о Вьетнаме? Вы сказали как будто даже с сожалением, что Парижские договоры все равно будут нарушены. Что Запад, что Америка не используют своей свободы должным образом. Что Запад должен был бы проявить бoльшую твердость в переговорах и менее примиренчески принимать договор? Что следовало не уступать коммунистическим силам?" (II, стр. 191).

И Солженицын снова и снова разъясняет собеседникам свою мысль о том, что европейский колониализм в Азии и Африке должен был бы самоликвидироваться таким образом, чтобы один гнет (замечу, что явно слабевший и быстро сменявшийся демократическим равноправием колониальных народов) не вытеснялся бы тут же другим, куда более жестоким и агрессивным гнетом. Так типичен и показателен этот диалог разновидящих, что я процитирую его в большом объеме.

Говорит Солженицын:

"То, о чем Вы сейчас говорите, в моем понимании не имеет ничего общего с предыдущим нашим разговором о революции и контрреволюции. Война во Вьетнаме не носит характера революции или контрреволюции. Война во Вьетнаме уже много лет есть давление динамичного, сильного и неконтролируемого коммунизма для того, чтобы расширять свой объем и занимать новые территории. Мы вот, например, в Советском Союзе, мы благодарны, конечно, за всякую поддержку, которую нам оказывает западная общественность, но я считал бы нечестным с нашей стороны настаивать и просить, чтобы вы нам помогали. Было время, когда у нас было обманное представление, что западный мир так силен и так свободен, что не вытерпит нашего рабства. Но я давно ушел от этих представлений, - нет, мы не должны просить ни о какой помощи, мы должны сами себя спасти. Распространяя это на Китай и на Вьетнам, я в большом историческом аспекте должен сказать: Запад не должен спасать ни китайцев, ни южных вьетнамцев, довольно будет, если вы сами себя не погубите. А поэтому, будучи последовательным, я не могу обращаться к Западу - помогайте Южному Вьетнаму, спасайте его! Мы обречены своей судьбе и должны с ней справиться сами. Своих соотечественников я к этому и призываю. Но те народы находятся в состоянии еще более тяжелом, чем советский. Голос оттуда, подобный моему, Запад услышит, может быть, через 20-30 лет, не раньше. Вы ничего не знаете, что делается в Китае, и мы знаем не больше. Но мы знаем по аналогии, догадываться можем. Это скрыто, вот как вы не знали о нашем Архипелаге, а теперь узнали с опозданием в 30-40 лет. Вот так, и вы не знали, и ваши отцы не знали.

Даниель: Вы, значит, не знали, что гулаги существуют во всем мире... Разрешите Вам сказать..."

Реплика Солженицына:

"Нет, во Франции их нет, позвольте... Во Франции их нет, и в Англии их нет...

д'Ормессон (Даниелю): Надеюсь, Вы об этом не жалеете!

Даниель: Кто же может сожалеть, бросьте, д'Ормессон! Я очень рад сегодняшней передаче и только подчеркиваю, что сожалею об отсутствии моих товарищей коммунистов, которые против Солженицына... Мы можем рассказать Солженицыну то, что мы знаем о Вьетнаме. С самого начала Индокитай был целью экспансии, и мы виноваты в колонизаторстве до американцев. Все, кто видел, что там происходило, были в ужасе! Запад ничего не сделал для этих вьетнамцев, но можно было поступить, как советовал генерал Леклерк в 1945 году, когда Вы сидели в Гулаге, - он сказал, что необходимо договориться с этими коммунистами, которых он нашел очень резонными и умеренными, и если б его послушались, мы имели бы дело с Югославией, одинаково отдаленной и от китайцев и от русских коммунистов. Вы ошибаетесь насчет Вьетнама, Солженицын..." (II, стр. 191, 192-193).