Предоставив Микет самой себе, я зашел в глинобитный домик, где помещался раньше штаб. И там — пусто и тихо.

Эскадрон ушел. Ушел, покинув меня на произвол судьбы…

Сколько я ни искал по всему лагерю, я не нашел ни малейших остатков съестных припасов. Сколько труда мне стоило все это время внушать нашим стрелкам правила бережливости и порядка при расходовании продуктов! Ах, скоты! На каждом шагу они эти правила нарушали, а на этот раз соблюли в точности. Ни краюхи хлеба, ни зернышка кофе, ни кусочка сахара!

Зато там, где стояли лошади, я нашел немало рассыпанного овса. Микет, по крайней мере, не придется голодать. В конце концов, это важнее всего. Ей нужны силы, чтобы унести меня подальше от этих злополучных мест.

Но по какой дороге направиться? По зрелом размышлении я решил, что выбора, в сущности, нет. Очевидно, лучше всего для меня было бы догнать моих товарищей, хотя они поступили в отношении меня таким образом, что всякий культурный человек строго осудил бы их. Но как угадать, в какую сторону они ушли? Мне не везло: я несомненно перепробовал бы все неподходящие дороги, прежде чем выехать на настоящую. А к тому времени Микет окончательно была бы разбита на ноги, и я пропал бы с голоду.

Итак, оставался один выход: снова направиться скалистым ущельем к прекрасному шоссе с камнями, отмечающими километры. Куда-нибудь да доведут они меня, эти камни, черт возьми! Да, понимаю, вы хотите сказать: а татары? Ну что же? Быть может, они вовсе не так жестоки, как рассказывают. Положим, они собирались выжечь глаза Михаилу Строгову, — это нам известно. Но по правде сказать, этот капитан и царский фельдъегерь начинал испытывать их терпение. И, кроме того, не было ли присутствие мотоциклистов в рядах вчерашних татар верным признаком того, что прогресс, смягчающий нравы, оказывает свое влияние и на них? Да, наконец, повторяю, выбора у меня не было.

Вот почему заря третьего по счету дня застала меня снова скачущим по знаменитой дороге. Но напрасно я опасался встреч с татарами — на этот раз ни тени, ни малейшего признака хотя бы одного татарина. Микет была в собачьем настроении. Надо войти в ее положение. Вся эта езда взад и вперед должна была казаться ей совершенно бесполезной и бессмысленной.

Погода зато была чудесная. По мере нашего продвижения в глубь страны пейзаж менялся: из дикого и величественного он становился веселым и цветущим: зеленые рощи, в долинах — прозрачные ручейки, с низко нависшими над водой ивами по берегам. Если бы сюда несколько шале, — точь-в-точь предгорья Юры.

Вдруг Микет шарахнулась в сторону, да так, что я чуть было не вылетел из седла. Только я уселся — та же история. Виною всему оказался забавный предмет, внезапно появившийся перед нами, — моя фессалийская кобылка едва не налетела на него.

Это был шест, вышиною метра в два, заканчивающийся синим диском, с нарисованными на нем белыми полосами и зигзагами.

Нетрудно представить себе мое изумление, чуть не столбняк, когда я прочел надпись на доске:

Attention. Tournant dangereux 1 .

Машинально, я перевел свою кобылку на шаг.

Когда мы спустились вниз, по дороге, действительно довольно коварной, я увидел второй диск. На нем были начертаны четыре слова:

Merci pour les enfants 2 .

Тогда, остановив Микет, я присел у края дороги, возле канавы, руками схватился за голову и, сжимая ее изо всех сил, старался привести в порядок разбегающиеся мысли.

Сухо щелкнул выстрел. Я инстинктивно прилег в канаве, стараясь стащить в мое убежище и Микет. Но она не поддавалась. То ли еще видела храбрая лошадка там, на Вар даре!

Новый выстрел. Я вытянулся еще больше. Из моей канавы мне видны были глаза Микет, веселые, почти лукавые. Чуть приподнявшись, я рискнул выглянуть.

В этом месте моего рассказа я все свои надежды возлагаю на то доверие ко мне читателей, которое я, вероятно, уже успел заслужить своей искренностью. Из опасения утратить это доверие я не замедлю описать картину, представившуюся моим глазам.

По ту сторону дороги был пруд, затененный цветущими деревьями; к нему вела усыпанная песком дорожка; зеленые лужайки раскинулись по берегам. Под деревьями шесть человек, из них одна женщина, завтракали, весело болтая и смеясь. Они пили шампанское. То, что я принял за выстрел, было хлопаньем пробок.

Маленькая компания пела и хохотала. Семейный праздник, вероятно… очень мило…

В эту минуту случилось то, что решило мою судьбу. Микет было скучно. Она, должно быть, не совсем понимала, что я делаю в своей канаве. Словом, она заржала.

Нельзя сказать, чтобы ржание Микет произвело особое впечатление на собравшихся. Но тем не менее один из них поднялся и направился в нашу сторону. Колебаться было нечего. Я встал на ноги и выбрался из канавы.

Увидев меня, подходивший мужчина издал возглас удивления и обратился ко мне на совершенно мне незнакомом языке.