Я уснул у трубы. У трубы тепло, неудобно немножко, но, ведь, там всюду не у трубы - так холодно. Ведь, сегодня 31 декабря. Ночь на палубе не так приятна в это время года... даже на Босфоре...

Мы давно уж тут стоим, на якоре, в сплошном тумане. От времени до времени мы запускаем сирену и звоним во все склянки. Туман иногда проясняется... иногда нет. Крутом нас, невидимые и потому таинственные, воют и звонят другие суда.

Я давно уж тут сижу у трубы. То засыпаю, то снова просыпаюсь для того только, чтобы убедиться, что туман стал еще непроницаемей. Через него с трудом пробираются огни, образуя расплывчатые пятна.

В полудремоте вспоминается эта, последняя неделя... мало радости она принесла мне ...

Вот я еду в Галлиполи. За бортом "Soglassie" мягко-мягко слышна струя ... лежу, зарывшись в прессованное сено... Мерзну, но не до отчаяния. Надо мною небо, то звездное, то туманное... когда туман и ночь становится серо-мутной, делается как-то смутно на душе - плохое предчувствие ...

Еду в Галлиполи. Буду искать там сына - Лялю.

Найду ли? Неужели: может быть так, что я никогда больше не увижу... не услышу, как он вдруг... Это называлось plus quam perfeсtum ... Неужели я видел его в последний раз тогда, 1 августа, в Севастополе, когда он уходил своей характерной, развинченной походкой, тянущей ноги? ..

Неужели конец? ..

Приехал... Долго возились... Наконец, на каком-то парусном баркасе пошли на берег.

Разбитый город ... Грязь ... Среди грязи толчется и топчется толпа рыжих английских шинелей, от одного вида которых щемит. Это наша армия ...

Пробиваюсь сквозь нее. Одни бездельничают, другие таскают дрова. Сквозь толпу движется рота сингалезцев: губы - "полфунта", странные волосы, которые вьются "отвратно" ... Черны соответственно.

Странно, вздеть их, этих черных, среди русской массы. Но чувствую ясно, кто здесь возьмет психический верх. Не устоят - черные. Огромный сингалез, на голову выше остальных, командует по-своему, со зверским выражением. Происходит смена караула. Исполняют, как следует. Видно, сильно боятся этого огромного, высокого.

Русская масса смотрит на них без злобы. Раздражение, которое чувствуется, направлено против кого-то другого.

По грязи добираюсь к русскому коменданту. Охраняют юнкера. На них, как всегда, приятно взглянуть. И здесь они твердая опора, как были во всю революцию.

Удивительно, почему та же самая русская молодежь, попадая в университеты, превращала, их в революционные кабаки, а, воспитанная в военных училищах, дала высшие образцы дисциплины и патриотизма ...

Узнаю у коменданта дорогу в лагерь через горы.

Иду по шоссе, потом по тропинке ... Путь указывают люди в английских шинелях, месящие глину тропинки. Их много, они беспрерывно идут туда и обратно. Иногда несут ветки можжевельника, очевидно, вместо елочек ... Ведь сегодня сочельник ...

Горы, пустые, глинистые. Грязно... Серо ... Скучно... Тоскливо...

Шел несколько верст, шесть или семь... Наконец, - там, в долине... Белые домики с белыми крышами... Нет, это не домики - это такие палатки.

– Где они? ..

– Вот... тут, направо, корниловцы ... налево - марковцы ... там дальше дроздовцы и алексеевцы...

Вот, значит... Сейчас решится - господи, помоги.

– Нет, в списке наличных такого нет ...

И готов я был к этой минуте... Давно с ним простился мысленно... И все же...

Но надежда еще теплится... надо расспрашивать, - может-быть, где-нибудь в госпитале.

Но как стало тяжело... пришибло... Думалось: "А вдруг здесь ... вдруг сейчас увижу ...".

– В числе наличных нет...

Узнал все про сына... нашел офицера, который был его начальником.

Он рассказал мне всю сцену. Все, как было. Могло быть и то и другое. И жизнь и смерть..

Надежда есть. Если господь захотел, - он жив ...

Отыскиваю генерала Е. Это еще за четыре версты в горах. Маленький домик ... каменная хижина ... Есть же сердечные, славные люди ... Приняли, как родного ...

Сочельник ... Елочка - можжевельник. Горят свечки ... Маленькая комната. Но уютно. Железная крошечная печка. Белым полотном убраны стены. Не то землянка, не то палатка. Со мной так ласковы. Стараются смягчить, чем можно, удар.

Я провел там неделю, в Галлиполийском лагере... Меня очень спрашивали:

– Что же будет теперь?