— Если вас интересует мое мнение, — содрогнувшись всем телом, сказал Деккерет, — то я считаю, что это место куда больше походит на камеру пыток, чем на Тронный двор.

— Честно говоря, я согласен с вами. У меня об этом месте самые дурные воспоминания: именно здесь волшебники Корсибара навели морок на всех нас, а он сам, пока мы стояли, зачарованные, взял корону и надел ее себе на голову. Я даже теперь вздрагиваю всякий раз, когда вхожу сюда.

— Ничего такого не было, Престимион. Спросите любого, и все вам скажут в один голос — не было. Никто на свете не помнит о том, что в истории был такой эпизод. И вы тоже должны выкинуть его из памяти.

— Если бы я мог… Но, оказывается, некоторые болезненные воспоминания не хотят исчезать. Для меня все это до сих пор очень живо — Престимион взволнованным движением пригладил мягкие золотистые волосы На лице у него появилось суровое выражение Казалось, что он усилием воли возвращает себя из того давно канувшего в небытие дня — Ну, ладно. Через пару дней уже мы с вами сядем на эти троны, и я собственноручно возложу корону на вашу голову.

— Я должен воспользоваться возможностью и сообщить вам, — сказал Деккерет, — что намерен, как только окажусь на троне, попросить вашего брата Теотаса стать моим Верховным канцлером.

— Вы говорите так, будто спрашиваете моего на то разрешения. Деккерет может предложить этот пост любому, кого сочтет подходящим. — В тоне Престимиона слышалась совершенно определенная резкость

— Вы знаете его лучше, чем кто бы то ни было в мире. Если вы считаете, что у него есть какой-то недостаток, который я мог упустить из виду…

— Он очень вспыльчив, — сказал Престимион. — Однако этого недостатка не может не заметить ни один человек, которому доведется провести в его обществе хотя бы пять минут. Во всем остальном он само совершенство. Мудрый выбор, Деккерет. Я его одобряю. Он будет хорошо служить вам. Ведь именно это вы хотели от меня услышать — я угадал? — По нетерпению, с которым Престимион произнес последние слова, было ясно, что он хотел поговорить о чем-то совсем другом. Хотя, возможно, он просто пытался таким образом скрыть удовольствие, которое испытал оттого, что его брату будет оказана столь высокая честь. — А теперь я хочу кое-что показать вам.

Деккерет последовал за Престимионом сквозь тени к расположенному слева алькову, в котором скорее почувствовал, нежели увидел своеобразный алтарь, покрытый белым шелком, а подойдя поближе, разглядел лежавшее на этом шелке лицом вверх тело со сложенными на груди руками.

— Конфалюм, — чуть слышно прошептал Престимион. — Лежит на том самом месте, где через двадцать или сорок лет буду лежать я, а еще через двадцать или сорок лет — вы.

Его забальзамировали так, что тело сохранится без изменений сто столетий, а то и больше. В Лабиринте есть тайное кладбище, где захоронены пятьдесят последних понтифексов; вы знали об этом, Деккерет? И я тоже не знал Длинная-длинная череда императорских склепов, каждый из которых имеет небольшую табличку с именем. Завтра мы положим Конфалюма в склеп с его именем.

Престимион опустился на колени и благоговейно прикоснулся лбом к боковой стороне алтаря. Деккерет, помедлив мгновение, последовал его примеру.

— Я увидел его первый раз, когда был еще мальчиком, — я когда-нибудь рассказывал вам об этом' — спросил Деккерет, когда они поднялись. — Мне было девять лет. Это произошло в Бомбифэйле. Мы попали туда потому, что мой отец демонстрировал образцы своих товаров — наверное, это были сельскохозяйственные машины, так как именно ими он занимался в те годы, — управляющему имением адмирала Гонивола, а лорд Конфалюм как раз в то время находился в гостях у Гонивола. Я видел, как они вместе отправились на прогулку в большом парящем экипаже Гонивола. Они проехали совсем рядом со мной; я принялся махать руками, и Конфалюм улыбнулся и помахал мне в ответ. От одного только его вида меня охватил трепет восторга. Он казался настолько сильным, Престимион, каким-то сияющим… на самом деле подобным богу. А какими силой и теплотой была полна его улыбка. Этого мгновения я никогда не забуду. А затем, в тот же день, ближе к вечеру, мы пошли с отцом в Бомбифэйлский дворец, где корональ руководил заседанием суда, и он еще раз улыбнулся мне…

Он умолк на полуслове и посмотрел долгим взглядом на тело, лежащее на алтаре. Нелегко было смириться с тем, что такой могущественный и великолепный монарх мог в одно мгновение исчезнуть из мира, оставив вместо себя лишь эту оболочку.

— Он, возможно, был величайшим среди всех, — заметил Престимион — Да, он был не лишен серьезных недостатков. Был тщеславен, любил роскошь, питал слабость к волшебникам и предсказателям Но насколько пустяковыми были его ошибки по сравнению с его достижениями! Руководить миром на протяжении шестидесяти лет — для этого нужно было обладать великой мощью, как вы только что сказали, быть подобным богу. История будет очень добра к нему. Хотелось бы надеяться, Деккерет, что нас будут вспоминать хотя бы с половиной той теплоты, с какой вспоминают его.

— Да Я молюсь, чтобы это было так.

Престимион зашагал к выходу из большого зала. Но, подойдя к двери, он приостановился и еще раз указал на два трона, находившиеся в противоположном конце помещения, быстро, коротко не то поклонился, не то кивнул, а затем перевел взгляд на альков, где возлежал покойный понтифекс.

— Единственный по-настоящему дурной момент, происшедший за все время его царствования, случился именно здесь, прямо перед этими тронами, когда Корсибар захватил корону Горящей Звезды — Деккерет, не отрываясь, смотрел туда, куда указывала рука Престимиона. — Я стоял на этом самом месте и смотрел прямо на Конфалюма А он, казалось, оцепенел. Он был поражен, разбит, уничтожен. Его взяли под локти, буквально пронесли вверх по ступеням и усадили на трон понтифекса, а его сын уже сидел рядом с ним. Вон там. На этих самых тронах.

Все это было так давно, думал Деккерет. Древняя легенда, давно забытая всем миром. Очевидно, за исключением Престимиона.

А тот по-настоящему увлекся собственным рассказом.

— Через день или два я имел аудиенцию у Конфалюма, и он, как мне показалось, был все так же ошеломлен поступком Корсибара. Он производил впечатление окончательно сломленного старостью человека. Я был разъярен тем, что творилось вокруг трона, тем, что он смирился с этой изменой, и все же, видя его в этом состоянии, я мог чувствовать к нему лишь сострадание. Я попросил его выслать войска против узурпатора и подумал, что он сейчас заплачет, потому что выполнить мою просьбу означало для него вступить в войну с собственным сыном. Конечно, он не мог пойти на это. Он сказал мне, что короналем действительно должен был стать именно я, но теперь у него нет иного выхода, как признать Корсибара. Он просил пощадить его! Пощадить, Деккерет! И, пожалев его, я не стал больше давить на него и ушел. — В глазах Престимиона вдруг мелькнула мучительная боль. — Деккерет, видеть, как этот поистине великий человек превратился в развалину, что старик, с которым я говорил, был не могущественным Конфалюмом, а всего лишь жалкой тенью короля…