Шрифт:
– И ты в том числе?
– И я, – сказал Писатель.
И солгал.
Помочь он Лилии не может, да она и не приняла бы помощи. А заходит к ней – пообщаться, на самом деле раздраженно испытуя в ней несокрушимую невинность идеальной жены (при том, что она ничьей женой не является), его эта идеальность дразнит и уязвляет, и не раз подъезжал он к Лилии, мечтая превратить ее из идеальной жены в идеальную любовницу – и даже как-то, отчаявшись, объяснил ей, что если она не перейдет в эту другую категорию (с его, например, помощью), то ей обеспечены к сорока годам неврозы, депрессии и т.п. Лилия выслушивает спокойно, не умея обижаться на посторонних, даже когда ей хамят, и говорит:
– Что ж, чему быть…
И тут друзья подошли к пятиэтажному дому.
– Здесь, – сказал Писатель. – Давненько я тут не бывал, с полгода уже…
Глава шестнадцатая
Лилия и бойскаут
Дверь им открыл длинный подросток, при виде которого сразу становилось ясно, что говорит он басом. Но подтверждения этому друзья не дождались: ничего не спрашивая (узнав Писателя, но даже не кивнув ему), подросток впустил их в квартиру. И скрылся.
Друзья переглянулись и стали потихоньку продвигаться, озираясь и ища живое. Живое оказалось в кухне, но признаков жизни не подавало. Голова его с нечесаными космами лежала на столе, невообразимо грязном, с пустыми бутылками и стаканами.
– Новый сожитель? – тихо спросил Змей.
Писатель пожал плечами и громко сказал:
– Здравствуйте!
Голова зашевелилась и поднялась.
Они увидели женское опухшее лицо, на щеке четко прорисовался красный след от чайной ложки, на которой оно, лицо, лежало.
Глаза были туманны, но вот в них появился проблеск сознания: она узнала Писателя.
– Ба, кто пришел! – сказала женщина. – Выпить есть?
– Нет.
– А чего же ты пришел?
– Я?.. В гости.
– Кто так в гости ходит, с. е., х. т. в. з., п.!
– А не хватит тебе, Лиля? Ты давно?
Лилия вздохнула и сказала:
– С недельку.
– Надо перестать.
– Учи ученого, е. т. м., к. б.! Закурить хоть дай хотя бы!
Писатель дал ей сигарету.
– Ваньк! – закричала Лилия. – Где Костик?
Ответа не было.
– Ваньк! – грозно повторила Лилия.
Нет ответа.
Лилия взяла стакан и разбила о стену.
– Ваньк!
Подросток явился и встал в двери.
– Где Костик, я спрашиваю!
– Не знаю, – ответил подросток долгожданным басом.
– А Матюша где?
– В школе.
– А Проша где?
– В школе.
– А почему же ты не в школе, е. т. м., с. с.?!
– А потому, что я ее в этом году закончил уже.
– Серьезно? – удивилась Лилия. – Молодец! Это надо отметить!
Подросток на это предложение не отреагировал, ушел.
Писатель, взволнованный, потрясенный, сел против Лилии, не обращая внимания на грязь.
– Лиля, что случилось? – спросил он. – Что с тобой? Ты пьешь, куришь!
– Все в порядке. Я счастлива.
– Но ты же болеешь, тебе лечиться надо!
– Может, и надо, – не стала спорить Лилия. – А деньги где?
– Деньги есть! Вот! – Писатель нетерпеливо протянул руку, и Парфен вложил в нее деньги. – Вот! Три тысячи долларов! И вылечиться можешь, и старшему сыну поможешь в институт поступить, и младших в порядок приведешь. Надо еще? – я принесу еще!
Лилия долго смотрела на деньги.
– Не верит, – сказал Змей.
Она взглянула на него, поднялась, подошла к крану и долго умывала лицо холодной водой. Умылась, утерлась серым полотенцем.
– Откуда это? – спросила.
– Я премию литературную получил. Большую. Я всегда тебе хотел помочь, ты же знаешь.
– Чего ты хотел, я знаю!..
Она села и опять уставилась на деньги.
Потом подняла уже почти трезвое, просветлевшее и похорошевшее лицо (и Змею с Парфеном как-то сразу легче на душе сделалось):
– Я знала, – сказала она. – Я знала, что рано или поздно так и будет. Я рвалась и упиралась – и оказалась на донышке. Я перестала рваться и упираться, и все само собой появилось. Только так в жизни и бывает. Господи! Заново жизнь! Господи!
Она смеялась и плакала.
Тут послышался стук двери, и в кухню вошел молодой человек лет тридцати с бутылками дешевого вина в руках. Но выглядели они в его руках как-то невинно, да и у самого у него вид был невинный: аккуратный, подтянутый, он похож был на пионервожатого (это для тех, кто помнит, что такое пионервожатый, если ж современным языком сказать: на престарелого бойскаута) с неистребимой какой-то детскостью в лице, но затвердевшей при этом в жесткие непреклонные контуры.
– Здравствуйте, – вежливо сказал он голубоватым голосом (каким он у пионервожатых почему-то и бывал), ставя бутылки на стол. – Это тебе, Лилюшонок. Сейчас получше будет. Много не дам, а по чуть-чуть, по чуть-чуть. Да, Лилюнчик? А это что такое?