Зато я откровенно рассказал, как у меня обстоит дело с деньгами и что значат для меня экзамены. При любых условиях сдать их мне надо нынешним летом. Если здоровье подведет меня, я погиб.

— М-да, — промолвил Девит, — м-да… Понимаю.

Этого он, видимо, не ожидал и был несколько сбит с толку.

— Очень жаль, но иного выхода действительно, видимо, нет, — добавил он. — Вы правы: надо продолжать занятия. Желаю вам удачи! Это все, что я могу сказать. Возможно, правда, мы сумеем вам помочь. Самое главное, по-моему, — заставить вас спать.

Я мысленно улыбнулся, вспомнив, что и в предыдущую нашу встречу его беспокоило, достаточно ли я сплю. Он выписал мне два-три рецепта и на прощание прочел целую лекцию.

Неприятным, ворчливым тоном он сказал, что я подвергаю свое здоровье большому риску: организм у меня, видимо, здоровый, но слишком чувствительный — явная симпатикотония. А в общем, если я буду бережно относиться к себе, то проживу до восьмидесяти лет.

— Впрочем, говорить вам о том, чтобы вы бережно относились к себе, бесполезно, — заключил Том Девит. — Я понимаю. Но хотя бы установите для себя нормальный режим, старина!

Я поблагодарил его. Настроение у меня после слов Девита поднялось, и мне хотелось как-то это отметить. Я пригласил его выпить со мной. Он заколебался.

— Нет, — сказал он. — Во всяком случае, не сейчас. — И, похлопав меня по плечу, добавил: — Я очень рад, что вы пришли. Надеюсь, вы своего добьетесь. А мне будет приятно сознавать, что я оказал вам небольшую услугу.

Весь вечер у меня было отличное настроение, и хотя на следующий день головокружение возобновилось, я все же чувствовал себя значительно лучше. Может быть, под влиянием успокоительных слов Девита даже головокружение стало реже посещать меня. Я читал и делал выписки, напрягая все внимание, какое мог выжать из себя. Во мне крепла уверенность, что я сумею довести дело до конца.

В субботу я приехал на ферму позже всех остальных, так как работал и во второй половине дня. Я почти ничего не говорил Джорджу о своем недомогании. Но сейчас я все же рассказал ему об этом в нескольких словах. Он из вежливости посочувствовал мне, однако мое состояние казалось ему непонятным, и он приписал его изнеженности.

После посещения Девита мною владела такая радость, что мне необходимо было с кем-то ею поделиться, и поэтому, завидев Мэрион, я отвел ее в сторону и предложил пройтись. Мы пошли полями — из вызова самому себе я выбрал тропинку, ведущую к дому викария. Но дороге я сообщил Мэрион, что сдержал слово и показался врачу, а потом рассказал, в чем состоит мое недомогание и какой диагноз поставил Девит.

— Я очень рада! — воскликнула Мэрион. — Очень, очень рада! Постарайтесь хоть теперь быть благоразумным.

— Экзамены я сдам, — сказал я. — А это главное.

— Допустим. Но не воображайте, что вам всегда все будет сходить с рук.

И она принялась пилить меня так, как никто бы не отважился. Послушать ее, так я был и упрямец, и неисправимо беспечный человек, пренебрегающий своим здоровьем.

— Любой на вашем месте давно бы уже побывал у врача, — говорила она. — Это избавило бы от лишних тревог и вас и, смею сказать, кое-кого из ваших друзей. Я очень рада, что заставила вас пойти.

От моего слуха не ускользнуло это многократно повторенное, подчеркнутое я, с помощью которого она как бы закрепляла свое право врачевать, утешать и опекать. При всей своей заботливости Мэрион не лишена была эгоизма. Я никогда не идеализировал ее. Люди считали ее доброй, благожелательной и настолько бескорыстной, что от нее охотно принимали то, чего никогда не приняли бы от других. Многое из этого было верно. Порывы помочь ближнему бывали и у нас, но одна только Мэрион претворяла их в жизнь. Она не выставляла напоказ своих добродетелей, но и не страдала ложной скромностью. Если роль приходилась ей по вкусу, она отдавалась ей целиком, срывала аплодисменты и упивалась ими. Она не принадлежала к числу ханжей и делала добра больше, чем любой из нас. Потому-то Джек Коутери и остальные члены нашего кружка с таким восхищением относились к ней.

Я очень симпатизировал ей, и мне льстило, что и она симпатизирует мне. Однако я понимал, что в известном смысле она тщеславнее Шейлы и обладает более цепкой хваткой, чем я. Думается, и нравилась-то она мне прежде всего потому, что требовала громогласной благодарности за свое внимание. Я считал ее пылкой, отзывчивой, жадной до жизни и где-то глубоко в душе на редкость эгоцентричной. Она привлекала меня своей живой и эгоистической натурой, ну и, конечно, той симпатией, которую питала ко мне. Мэрион не терзали противоречивые желания, ее душа и тело были единым гармоничным целым, и рано или поздно она должна была обрести счастье. Вот потому-то она и действовала так умиротворяюще на мою смятенную душу.

Принесла она мне умиротворение и в тот вечер, когда мы шли с ней по тропинкам, где я однажды промок до нитки. На землю спускались прохладные сумерки, и сквозь кружево деревьев просвечивало зеленоватое, как мякоть неспелых яблок, небо. Я рассказал Мэрион о том, что произошло между мной и Шейлой. Правда, я не раскрыл ей всей глубины моего чувства, моих мучений и надежд; многое я преподносил под прикрытием иронии и сарказма, но суть моей истории в общем не расходилась с истиной. Мэрион слушала меня с жадным интересом, в котором чувствовалось нежное участие и умение трезво оценить факты. Она упорно отказывалась видеть в поведении Шейлы что-либо необычное и объясняла его своеобразным франкмасонством: по ее словам, и она сама, да и любая другая женщина могла бы так же себя вести. Она не считала Шейлу ни чересчур красивой, ни странной, — она видела в ней просто девушку, «которая сама не знает, чего хочет». Во всем этом Мэрион прежде всего интересовал я.