Я вернулся домой: мне еще целый месяц предстояло ждать, пока я узнаю результаты экзаменов. Я прятался от всех знакомых. Но долг обязывал меня посетить Джорджа, чтобы показать ему вопросы и сообщить, как я на них ответил. Джордж, не отличавшийся тонкостью Чарльза Марча, со свойственным ему безграничным оптимизмом провозгласил, что я сдал превосходно. После этого я спрятался подальше от чужих глаз и расспросов.

Правда, меня тянуло навестить Мэрион. Но она поставила передо мной вполне определенные условия. Главное же, меня удерживала от этого шага боязнь предстать перед любящими, проницательными глазами. Мне не хотелось показываться знакомым, а тем более Мэрион, которая на правах любящей женщины считала, как считала в свое время мама, что должна знать обо мне все. Но я никогда не делился своими огорчениями с мамой и сейчас не в силах был ни с кем разделить тревогу ожидания.

«А мог ли бы я поделиться ею с Шейлой?» — спросил я однажды себя. Да, мог бы, но тревога подобного рода была настолько чужда ей, настолько прозаична по сравнению с ее собственными огорчениями, что она не придала бы ей никакого значения.

С того вечера, когда я слушал концерт, мысль о Шейле ни на минуту не покидала меня. Шейла не стояла неотступно передо мной, не преследовала меня, как призрак. Образ ее не изводил меня. Хотя я ничем не был занят, мне и в голову не приходило пройтись по улицам, где я мог бы ее встретить, или вечерами высматривать ее в толпе. Но подсознательно я, очевидно, предвидел, что меня ждет, как я поступлю.

Тем не менее, когда однажды вечером, в июне, квартирная хозяйка крикнула мне снизу, что пришла телеграмма, я прежде всего подумал о Шейле. Ведь за всю свою жизнь я получил одну-единственную телеграмму — и эта телеграмма была от Шейлы, Извещение о результатах экзаменов, насколько я понимал, должно было прийти с утренней почтой. Я сошел вниз и тут же, у входной двери, вскрыл телеграмму. Она была не от Шейлы, но когда я пробежал ее глазами, вся кровь бросилась мне в лицо. Текст гласил: «Искренне поздравляю стажерским пособием премией как предусмотрено планом до скорого свидания. Марч».

Я подбросил вверх телеграмму и расцеловал хозяйку.

— Все в порядке! — воскликнул я.

В этот момент я еще как-то не вполне сознавал, что ожидание кончилось. Такое же ощущение было у меня, когда мама сообщила о результатах моего первого экзамена — единственную утешительную новость за всю ее жизнь, полную несбывшихся надежд. Я прыгал от радости, но по-настоящему еще не чувствовал ее. Даже когда я предстал перед Джорджем с телеграммой в руке, в голове моей не было полной ясности. Совсем иначе воспринял эту новость Джордж.

— Вполне естественно! — громовым голосом вскричал он. — Вполне естественно, что ты заткнул за пояс этих снобов! Такое дело надо отпраздновать.

Желание его было исполнено. Мы зашли за друзьями и всей компанией ввалились в зал «Виктории». Джордж быстро напился и озверел.

— Да пейте же! Пейте до дна! — словно разъяренный лев, рычал он на пораженных торгашей, спокойно потягивавших традиционную пинту пива. — Наше общество вступило в климактерический период, ясно?

Эта нелепая фраза то и дело звучала в окружавшем меня пьяном тумане, из которого порой выплывали какие-то лица, слышались обрывки песен и речей. Охмелев от вина и счастья, я доказывал какому-то коммивояжеру и его подружке, как важно людям определенных профессий сдать экзамены не просто хорошо, но отлично, чтобы поставить себя вне конкуренции. Я поведал им зловещим шепотом, что знаю многих превосходных людей, которые погубили свою карьеру, не потрудившись как следует подготовиться к экзаменам. Я изрекал свои истины столь глубокомысленно, что слушатели с интересом внимали мне. Внес свой вклад в обсуждавшуюся проблему и коммивояжер, заметив, что на экзаменах вообще стали строже спрашивать.

— Тост! — с веселым неистовством выкрикивал Джордж и после каждого тоста швырял бокал в камин.

Официантки пытались то урезонить нас, то припугнуть, но мы уже много лет были завсегдатаями бара, причем самыми молодыми, поэтому они питали к нам слабость; а кроме того, Джордж ведь удивительно логично доказывал, что наше общество вступило в климактерический период, а потому ничего другого и ожидать нельзя.

Попойка затянулась надолго. Только в полночь наша шумная ватага высыпала на пустынную улицу. Это была последняя моя бесшабашная ночь в родном городе. Мы с Джорджем дошли по трамвайным путям до самого парка, мимо нас, сигналя гудками, лишь проносились время от времени грузовики. Там-то, посреди мостовой, я и сказал Джорджу, что век буду благодарен ему.

— Я полагаю, что в некоторой степени заслужил твою благодарность, — величественным тоном произнес Джордж. — Полагаю, что в некоторой степени заслужил.

Расставшись с ним, я долго смотрел вслед его широкоплечей фигуре, освещенной фонарями трамвайной линии. Он шел вдоль путей медленным, осторожным, не очень уверенным шагом, помахивая тростью и что-то насвистывая.

Поздравления посыпались на меня со всех сторон — не было лишь того, которого я больше всего ждал. Письмо от Шейлы так и не пришло. Это огорчило меня, но не изменило принятого мною твердого решения.

Я отправился в Лондон устраиваться на новом месте. Там я прежде всего условился о свидании с адвокатом Гербертом Гетлифом, в чью контору по рекомендации Идена я поступал, затем подыскал себе квартиру из двух комнат на Конвей-стрит, неподалеку от Тоттенхем-Корт-роуд. Новая квартира была лишь немногим лучше моей убогой мансарды: ведь у меня по-прежнему было катастрофически мало денег, и такое положение грозило затянуться на несколько лет.

Исходя примерно из тех же соображений, какие побудили меня в свое время отказаться от переезда к тете Милли и жить на собственные средства, я разрешил себе провести целую неделю в отеле «Саус Кенсингтон». Поскольку было время летних отпусков, мне предстояло вернуться к себе и прожить еще недель пять-шесть в своей мансарде, а в октябре под знаком прежней строжайшей экономии начать новую жизнь на Конвей-стрит. Но пока, приехав устраиваться, я поселился не у миссис Рид, а в комфортабельном отеле, чтобы показать, что ничего не боюсь и не всегда бываю суеверен.