В начале лета 1929 года на мою долю выпала первая крупная удача. Этому способствовал Чарльз Марч. Для себя он никогда не сделал бы того, что сделал для меня, — не позволила бы гордость. Он отличался необычайно болезненным самолюбием, но ради меня пренебрег им. Он не давал покоя своим знакомым, ходатайствуя за меня. И вот я получил приглашение на один прием, где меня тщательно прощупали люди, желавшие сделать приятное племяннику сэра Филиппа Марча. Затем меня пригласили на обед, где я познакомился с одним евреем по фамилии Энрикес, виднейшей фигурой среди стряпчих. Рядом со мной, на правах импресарио, сидел Чарльз, он очень волновался, желая, чтобы я показал себя с наиболее выгодной стороны. Случилось так, что я держался менее принужденно, чем он. Все эти Харты и Энрикесы были проницательными, осмотрительными дельцами, но не успела начаться наша беседа, как я почувствовал себя с ними легко и свободно, точно с Иденом. Положение складывалось благоприятно для меня; они хотели оказать услугу Чарльзу, и моя задача состояла лишь в том, чтобы не спасовать при проверке.

Первое дело пришло в июне. Папка с ним лежала у меня на столе, в тени. За окном в лучах солнца сверкала зелень сада; снизу доносилось жужжание косилки, подстригавшей газоны. Я был так счастлив, что секунду сидел неподвижно, не притрагиваясь к папке. Потом она показалась мне вдруг самой обыкновенной и ничем не примечательной — обычная работа, только и всего. Дело прислал Энрикес с пометкой: «20-J-1». Это был иск о привлечении к ответственности за клевету, предъявленный неким Чэпменом. Ничего сложного в нем не было — это бросалось в глаза даже при беглом знакомстве с материалами, и выиграть процесс не представляло труда.

Но времени для подготовки у меня было мало. Через три дня начиналось судебное разбирательство. Перси объяснил, что адвокат, первоначально взявшийся за это дело, неожиданно заболел, и тогда Энрикес вспомнил обо мне. Таким путем он мог выйти из затруднения и вместе с тем оказать мне дружескую услугу. Срок был, правда, короткий, но я мог эти три дня ничем не заниматься, кроме иска Чэпмена.

Заболевший адвокат прислал мне материал, который он успел подготовить, и я сел за работу. Трудился я день и ночь, спал всего по четыре-пять часов, да и то поминутно просыпался, терзаемый каким-нибудь нерешенным вопросом. Я включал свет, брал справочники, делал необходимые выписки, совсем как в свое время при подготовке к экзаменам. Все во мне было до крайности напряжено, мозг работал легко и четко, настроение было самое хорошее.

Энрикес отнесся ко мне с отнюдь не наигранным уважением, хотя он был пожилой, чрезвычайно богатый стряпчий, а я — молодой адвокат, не имевший ни пенса за душой. Вместо того чтобы прислать кого-нибудь из своих служащих, он сам пришел потолковать со мной. Словом, держался он так, будто речь шла о важном процессе, который взялся вести один из самых выдающихся королевских адвокатов. Предупредительность Энрикеса произвела столь сильное впечатление на Гетлифа, что тот решил вмешаться и с необычайным радушием предложил мне воспользоваться для совещания его кабинетом.

Энрикес сразу заявил, что этот процесс мы выиграем. Я и сам понимал, что мы должны его выиграть, если я не безнадежный тупица. Но именно это и заставляло меня нервничать. Когда я поднялся в суде, чтобы взять слово, все поплыло у меня перед глазами — лицо судьи и лица присяжных превратились в белесые пятна, голос меня не слушался. Тем не менее, словно заведенная пластинка, я отбарабанил всю аргументацию, и вот из окутавшего меня тумана вдруг выступило благожелательное лицо судьи с ямочкой на подбородке, а затем я увидел одного из присяжных — веснушчатого малого, который, нахмурившись, внимательно слушал меня. Я позволил себе робко пошутить. И внезапно почувствовал, что мне нравится все происходящее.

Вызванные мною свидетели оправдали мои ожидания. Мне нужно было доказать лишь одно: что ответчик близко знал Чэпмена, а не был просто шапочным знакомым. Допросив последнего свидетеля, я подумал, — хотя все еще продолжал волноваться и боялся сглазить себя, — что главный тезис, на котором я построил все доказательство, теперь уже неопровержим. Защите противной стороны оставалось лишь попытаться набросить тень на показания свидетелей и изобразить дело так, будто всему виной неблагоприятное стечение обстоятельств. Именно к такой тактике и прибег адвокат ответчика, но при этом настолько запутался, что ничего не сумел доказать. Казалось, он еще до начала процесса потерял всякую надежду на успех, и речь, которую он произнес, была плохо построена и грешила противоречиями. В, адвокатуре он играл примерно такую же роль, как Аллен, с той лишь разницей, что, намного уступая ему в уме, пользовался большим влиянием и имел большую практику. Он вызвал только трех свидетелей. Но не успел он допросить и двух, как я уже сиял. Дело было все равно что выиграно.

Наконец вызвали последнего свидетеля. Мне нужно было лишь добиться от него признания, что он, Чэпмен и ответчик нередко проводили вместе время. Это было очевидно, и свидетель даже не пытался это отрицать. Таким образом наш главный тезис оставался в силе, и исход дела представлялся бесспорным. Но тут я допустил глупейшую ошибку. Мне мало было выиграть дело, я еще решил доказать, что свидетель умышленно пытается очернить Чэпмена. В этом направлении я и повел допрос. С моральной точки зрения я был прав, но как юрист я избрал неверную тактику. Во-первых, она вела к излишним осложнениям. А во-вторых, свидетель вдруг озлобился и заявил, что, по его глубокому убеждению, Чэпмен лжет. Ясно было, куда он клонит, и голова у меня под париком покрылась испариной. Я резко осадил назад. Благоразумнее было замять этот вопрос и вернуться к безопасной позиции. Мокрый, раскрасневшийся, я призвал на помощь все свое красноречие и соорудил мостик, по которому благополучно перебрался обратно. При этом у меня еще хватило хладнокровия подумать, многие ли заметили мой ложный шаг.

Когда присяжные удалились на совещание, мне стало не по себе. Откинувшись на спинку стула, я шаг за шагом вспоминал, как шел процесс. Нет, конечно, все в порядке, и доводы мои достаточно убедительны! Разумеется, своей глупостью я нанес делу известный ущерб, но может ли это повлиять на решение присяжных?

Присяжные совещались недолго. И еще прежде, чем они сообщили свое решение, я уже понял, что все в порядке. Но мне не хотелось кричать от радости — я лишь облегченно вздохнул и сел на свое место.