Много лет спустя я понял, что, когда я стажировался у Гетлифа, я по невежеству недооценивал его как адвоката. То, что мы с Марчем, прогуливаясь по саду Темпла, возмущались его успехом, было вполне естественно. Однако (как ни трудно было нам, молодым адвокатам, с этим согласиться) Гетлиф обладал такими жизненно важными качествами, каких не было у нас. Мы переоценивали глубину и ясность своего ума и презирали Гетлифа за путаницу в голове. Но мы еще не обладали достаточным житейским опытом и потому не знали, что своим успехом люди обязаны отнюдь не уму, Гетлиф был путаник, однако преуспевал гораздо больше своих коллег, значительно превосходивших его умом, ибо был остер на язык и жизнерадостен, со всеми приветлив, любезен, не отличался особой сдержанностью в выражении чувств и любил свою профессию горячо и бесхитростно.

Однако нам с Чарльзом Марчем, преисполненным высокомерия юности, считающей, что ей нет равных по интеллекту, трудно было увидеть эту истину и тем более примириться с нею. Кстати, мне приходилось мириться не только с этим. Я, например, обнаружил у Гетлифа болезненную, доходящую до смешного скупость. Ему стоило физических страданий подписать чек или расстаться хотя бы с одной монетой. По вечерам, после очередного заседания, мы вместе заглядывали иногда в бар «Физерс», чтобы выпить по кружке пива. И как-то получалось, что платил за пиво всегда я, хотя доход Гетлифа составлял по крайней мере четыре тысячи фунтов в год, а мой — всего двести фунтов.

Да, первый год моего стажерства оказался не из приятных. Я тревожился, часто впадал в уныние. Вечера, которые я проводил с Чарльзом Марчем, были единственной отдушиной, когда я забывал о тревожных мыслях. И не только отдушиной — они значили для меня много больше. Чарльз стал моим лучшим другом. Он ввел меня в общество состоятельных людей с прочно установившейся репутацией, — людей, с какими до сих пор мне не приходилось общаться. История его жизни, как и история Джорджа Пассанта, настолько завладела моим воображением, что я решил рассказать о ней особо, вне связи с моей жизнью. Здесь же я лишь упомяну, что в первый год моего пребывания в Лондоне я стал бывать на обедах у родителей Чарльза на Брайанстон-сквере и в особняках его родственников, живших по соседству. Это представлялось мне единственной удачей, которой я добился за минувшие месяцы.

Из этих особняков я возвращался к себе, в свою неуютную квартирку. Помимо встреч с Чарльзом, никаких иных развлечений у меня не было. Обычно я засиживался допоздна в конторе, потом шел пешком по Кингсвей, через Блумсбери, обходил Бедфорд-сквер, усыпанный опавшими с платанов листьями, затем шагал мимо ресторанов на Чарлот-стрит и, свернув на Конвей-стрит, доходил до дома номер тридцать семь, на первом этаже которого помещалась парикмахерская, а на третьем — моя квартира. Открыв дверь, я прежде всего смотрел на столик в прихожей. На него падал свет с лестничной площадки, и я мог, не тратя времени на поиски выключателя, проверить, нет ли письма или телеграммы от Шейлы.

Войдя в гостиную, я всякий раз зябко ежился. Мне не по средствам было поддерживать весь день огонь в камине, а моя квартирная хозяйка, любезная, но бестолковая женщина, никак не могла запомнить, когда я по вечерам сижу дома. Чаще всего на столике в прихожей ничего не оказывалось, надежды мои тотчас угасали, и гостиная словно погружалась во мрак. Прежде чем отправиться в ближайший бар и съесть там на ужин сандвич, я опускался на колени и растапливал камин. Но и огонь не делал комнату уютней. В ней стояли два кресла с высокими спинками, обитые атласом, который уже начал протираться; перед камином, у коврика — старый жесткий диван, на котором я держал свои книги и бумаги; стол с двумя стульями и, наконец, пустой буфет. Не лучше была обставлена и моя спальня, причем попасть в нее можно было только через лестничную площадку, которой пользовались и жильцы квартиры на четвертом этаже.

У меня не было такой уж необходимости отказывать себе в элементарных удобствах. Добавив всего каких-нибудь двадцать фунтов в год, я мог бы жить гораздо лучше. Я прекрасно понимал, что двадцать фунтов не составят большой разницы в сумме моего долга. Но, подчиняясь неодолимому инстинкту, я не желал прислушиваться к голосу разума. Я считал, что должен жить в таких условиях, которые постоянно напоминали бы мне, что я еще ничего не добился. Чем больше я буду страдать от неудобств, тем с большей целеустремленностью я стану работать. У меня еще будет время почивать на лаврах, когда я достигну своего.

Я сидел зимними вечерами перед камином и, работая над заданиями Гетлифа, отгонял прочь мечты, старался не думать с тревогой и надеждой, придет ли завтра письмо от Шейлы. Ее писем я ждал с большим замиранием сердца, чем будущих клиентов. Прося ее вернуться ко мне, я капитулировал. Ведь я не ставил перед ней никаких условий, а это значило, что я согласен на любые. Я не имел никакой власти над нею. И теперь мне оставалось лишь ждать и с благодарностью принимать то, что она соизволит мне подарить.

Это устраивало Шейлу. Она приезжала ко мне довольно часто, не реже раза в месяц. Питая пристрастие ко всему невзрачному, она снимала номер в какой-то жалкой гостинице в двух кварталах от моего дома. Приезжала она либо из прихоти, либо по необходимости. Если ее приезд диктовался прихотью, она заявляла об этом в свойственном ей желчном тоне, к которому я уже привык и который успел полюбить. Однажды она прислала мне телеграмму такого содержания: «Надоело слышать голос отца предпочитаю твой приеду вечером два дня».