В траве яростно бьют перепела: «Спать пора! Спать пора!»

Я иду к шалашу.

Солнце село, но воздух еще светится, и все вокруг становится синё. Посинел лес, посинела степь, загустела синева небосвода, на краю которого тлела узкая полоска малиновой зари, словно кто провел ее кисточкой. Над Ключаркой забелел туман, потянуло прохладой.

Запахи унялись, стали едва внятны, только еще крепче наносит угарным багульником.

Затихло все. Изредка встрепенется в дремоте пташка, чивикнет себе в теплую запазушку, и опять тихо.

Взошла луна, яркая, будто только что умытая ключевой водой. На речку легла дрёма лунного света.

Я развел костер и сел у входа в шалаш. Свет от костра лежал красным мигающим пятном, за ним — непроглядная тьма. Все изменилось, увеличилось в размерах, стало таинственным и жутким. Завороженно-молчаливая роща пододвинулась ближе к огню.

Ночь. Луговая. Тишь.

Но тишина оказалась полна каких-то приглушенных шорохов, неясных звуков, и чудится, что из тьмы кто-то в упор глядит на тебя. В голову лезут всякие Аленушки и братцы Иванушки, кикиморы болотные. Мерещится крест, что покосился возле дороги в город. Говорят, на том месте убили лихие люди бийского купца. И сейчас есть такие люди. И кто-то скрывается в лесу. Кому нес еду Пронька?..

В кустах громко хрустнуло. Из темноты в свет костра выныривает безобразная рогатая морда со страшными большими глазами. Я обмираю, у меня отнимается язык, я хочу закричать и не могу. Наконец соображаю, что это просто корова. Она добродушно хлопает глазами и потихоньку мычит, знакомясь. Я чувствую, что взмок и промеж лопаток бежит холодный ручеек.

За коровой появляется мальчишка в длинной, выпущенной на штаны рубашке и с хворостиной в руке.

— Косари?

— А-а-га, — заикаюсь я и чувствую облегчение и неожиданную радость.

Мальчишка садится рядом. Он рыжий, прямо огненный, с облупленным носом и с крупными веснушками, будто брызнули на него дегтем. Это тот самый мальчишка, который звал меня на протоку купаться два дня назад.

— Один?

— Дед за хлебом поехал, — охотно поясняю я. Я расцеловал бы сейчас его, до того хорошо с ним среди ночи, полной всяких страстей-мордастей.

— Тебя как зовут? — спрашивает он.

— Ленька. А тебя?

— Рыжий. — И тут же спохватывается: — Яшка по-настоящему-то.

Корова шумно вздыхает, уставясь на огонь. Яшка смотрит на нее и тоже вздыхает:

— Каждый раз ищу ее, ведьму. Силов нет никаких. Не корова, а председатель колхоза. Задерет башку и шастает по всем пашням. Одни репьи в хвосте заместо молока.

Корова лениво жует жвачку и невозмутимо слушает.

— У-у, брюхастая! — грозит Яшка и ковыряет хворостиной в костре.

Оттуда высовывается красная рука и хватает его за чуб. Пахнет паленым. Яшка, охнув, отодвигается и вдруг ошарашивает меня вопросом:

— Ты в Африке был?

— Нет, — озадаченно отвечаю я. — А что?

— Крокодилов тама много.

— Много. А что?

— Посмотреть. Разишь не интересно? Сказывали, в Катуне щуку поймали. Огрома-адную, как крокодил. На спине мох. Триста лет жила. Ребяток малых с берега стаскивала. Крокодилы — такие же.

Яшка задумчиво щурится на огонь. И вправду интересно бы посмотреть на живого крокодила.

Яшка спохватывается, встает.

— Ну, прощевай. — Хлещет хворостиной корову. — Шагай, шатала!

Исчезают во тьме, будто их не было никогда, будто приснилось. Но через минуту Яшка возвращается.

— Вы кому косите?

— Лошадям.

— Знамо не себе. Лошади чьи?

— Райкомовские.

Яшка о чем-то думает, шевелит рыжими бровями.

— Много еще?

— Все скосили!

— Ну-у! — радуется Яшка и лихо шмыгает носом. — Лошадей дадите покосить? — Напористо стал объяснять: — Понимаешь, лошади у нас обезножели. Две. Косилки есть, а лошадей нету. А у вас все равно они не у дела. Мы, понимаешь, наперегонки с другой бригадой косим. Соревнование называется. А тут лошади… понимаешь? Я из колхозу «Красный партизан». Слыхал? Мы тут соседи, наши луга за Ключаркой. А? Как?

— Не знаю, — неуверенно тяну я.

— «Не знаю»! — передразнивает Яшка. — Личные частники вы, что ли? Сейчас все друг другу помогают. Колхозы, слыхал?

Нет, я не «личный частник» и про колхозы знаю, помню еще, как мне попало за то, что Ритке не помог, и даю Яшке слово переговорить с дедом. Мало того, я обещаю, что лошади будут, хотя в душе шевелится червячок сомнения: хозяин лошадей все же дед. Он райкомовский конюх, а не я.

— Ну вот, — довольно говорит Яшка и подтягивает сползающие штаны, — давно бы так. Ну, прощевай!