Я снова один.

В безмерной пустоте мерцают звезды, вспыхивают на горизонте хлебозоры: рожь наливается.

Подбрасываю в костер. Ветки сначала чернеют, шипят, брызгают пеной, потом накаляются и превращаются в диковинные заросли и огненные цветы. Чего только не увидишь, глядя на костер! Потом ветки начинают сереть, покрываться хлопьями пепла и мягко рассыпаются от одного только взгляда. Я люблю смотреть на костер, будь то ночное, или пионерский, или наш дикий, мальчишеский.

Вспоминаю ребят. Как они там, в селе? Озоруют? Вспомнил, как перед моим отъездом на покос мы перепугали бабку Фатинью.

Она все стращала, что скоро конец света, что видение ей было и что после того, как с церкви сбросили крест, нечистая сила свободно разгуливает по селу в белом саване покойника.

Мы взяли длинную нитку, ссучили потолще — целый тюрючок ниток ушло! — и прикололи ее к раме окна бабки Фатиньи. А возле иголки к нитке подвесили гайку. Другой конец нитки был у нас в руках. Если нитку подергать, то гайка будет стучать в окно. Мы примостились в канаве через дорогу и, как только в избе бабки Фатиньи затихло, стали потихоньку подергивать за нитку. Раздался осторожный стук по стеклу. В окно выглянула бабка Фатинья. Посмотрела-посмотрела — никого не видать. Легла, наверно. Мы опять подергали. Бабка опять выглянула. Опять никого нет. А на третий раз перед окном встал Степка, завернутый в белую простыню, которую я стащил дома. Бабка выглянула и, выпучив глаза, закрестилась. Потом заорала дурным голосом и, кажется, упала. Мы тоже перепугались и разбежались, позабыв нитки с гайкой. Утром бабка нашла наше приспособление и поняла, что это мальчишки. А кто — не знала. Поэтому кричала на всех подряд: «Напасти на вас нету, окаянные! Анчихристы проклятые!..»

Сырой ивовый прут лопнул в костре, как бомба, брызнули искры. Я вздрогнул. Костер затухал. Я подбросил веток и снова задумался, уставясь на огонь.

Уснул незаметно. Во сне видел, как Аленка-тихоня вышла из воды и вместо ног у нее был рыбий хвост, как у русалок. Подошла и говорит: «Если бы ты не дрался, я бы показала тебе, где Воронок и куда Пронька еду нес». — «Плевать, — ответил я и полез в Ключарку. — Буду я еще с тобой разговаривать, ябеда». Нырнул и вижу — русалки хоровод водят. Значит, правда все это, а не выдумки. Подплывает ко мне русалка и говорит: «Левко, найди среди нас Воронка». — «Чего это она? — думаю я. — Ленькой меня зовут. И откуда здесь Воронок?» И тут вижу — не русалка это вовсе, а опять Аленка-тихоня. И говорит она мне: «Шагай, шатала! Все равно от тебя одни репьи заместо молока». Я еще больше удивился и пошел-поплыл под водой. А вода ледяная, дрожь берет.

Проснулся от холода. Костер погас. Был знобкий предрассветный час. Я закутался поплотней в дедов полушубок и уставился на небо.

Сколько сидел в устоявшейся тишине, не знаю. Но ночь вдруг поблекла, и неизвестно откуда подкралось утро. Выцвела чернота неба, потухли звезды, откуда-то сверху, из-за тумана, просочился зыбкий свет. Небо озарилось чистой слабой синевой, стало еще холоднее.

По земле пробирался туман, скрадывая звуки. Поэтому, должно быть, и не слышал я, как подъехал дед. Только удивился, когда из тумана выплыл Гнедко без ног, а за ним — половина деда. Он сидел на телеге, опустив ноги в зыбкий туман, как в воду. Все это было как во сне. Заливистое ржание окончательно стряхнуло с меня дрёму.

— Жив? — натянул дед вожжи. — Тпру-у, стой!

— Жив, — как можно равнодушнее ответил я: мол, плевое дело — провести ночь в поле одному.

Сено высохло, начинаем копнить. Дед серьезен и чем-то, видать, озабочен. Часто поглядывает на лесок за озером. А я поглядываю совсем в другую сторону, где работает бригада Яшки Рыжего. Я не знаю, как подъехать к деду.

— Дедушка!

— А?

— Вон тоже косят.

— Вижу.

Из-под руки дед глядит в степь, где видны разноцветные пятна рубах и тихо стрекочут две сенокосилки. Две другие чернеют неподвижно, словно подбитые птицы.

— Лошадей у них не хватает: косилки стоят.

Дед смотрит на меня:

— Привыкай напрямик говорить.

— У нас лошади стоят, — напрямик говорю я, — а у них косилки. Личные частники мы, что ли?

— Ишь ты, «личные частники»! Это кто же тебя надоумил?

— Яшка приходил.

— Вона! Знакомство свел.

Я боюсь, что дед не согласится, и начинаю доказывать, что люди должны помогать друг другу. Дед слушает не перебивая. Когда я исчерпываю все доводы, он говорит:

— Всё? Эк, разъершился! Аж покраснел… Помочь можно, чего ж не помочь. Вот закончим сегодня копнить и поможем твоему Яшке.

К полудню к нам подъехал верхом Мамочка.

— Эй, косари, бог на помощь! — крикнул он, соскакивая с запыленного низкорослого конька. — Напиться не дадите?

Я притащил туесок с водой. Мамочка долго не отрывался от посудины.

— Эх, хороша водица! — крякнул Мамочка, вытер губы и снова припал к туеску.

Вода ручейком сбегала по подбородку, по кадыку, сновавшему вверх-вниз, и убегала за ворот, оставляя светлую морщинку на запыленной коже.

Наконец он напился, и они с дедом закурили.

— Ну как, Данила Петрович, не примечал?

— Не приметно покуда, — ответил дед.

— А ты, парень, не видал тут случайно посторонних людей?

— Видал. Яшка приходил.

— Какой Яшка? — насторожился Мамочка.

Я пояснил.

— Какой же это посторонний? — сказал Мамочка. — Надо различать людей. Так ты и меня в посторонние запишешь. Во-первых, я о взрослых говорю, а во-вторых, о тех, кому здесь делать нечего. Понял? Таких видал?