Писатель понял, что она спорит не с ним - через его голову с какими-то бывшими подругами, которые теперь при встрече едва кланяются ей, со старыми знакомыми семьи, которые говорят о ней, горестно покачивая головами, как о "погибшей", "окончательно опустившейся".

Она встала и начала ходить взад-вперед по кабинету, как узник в камере.

– Пусть работает в своей лаборатории! Пусть тешится иллюзиями. Мир не должен его замечать. Какое дело до него миру? Он безвреден. Конечно, только рядом со мной и под моим наблюдением.
– Поправилась: - То есть под наблюдением врача. Мы следим за ним, я и отец... стараемся никогда не оставлять его одного. Это случайно вышло - отец работал на дальнем конце участка, а я поехала за ящиками для яблок. Он уже второй раз так удирает в город за последний месяц. Тогда затеял с телекомпанией, а теперь с вами. Эта его болтовня о каком-то аппарате, ну, не аппарате, магической коробке...
– Она явно прощупывала, что именно Писателю известно, что успел рассказать изобретатель.
– Да ведь это просто мираж... своего рода галлюцинация. Ему это привиделось, померещилось. Навязчивая идея, не имеющая ничего общего с реальностью.

– Он показывал мне коробку, - сказал Писатель между двумя затяжками, не спуская глаз с ее лица.

– Показывал?
– Она задохнулась, - Так, значит... О боже!
– Тут же спохватилась: - Да это чепуха. Сказки! Я никогда не поверю...

И замолчала. Потому что увидела на письменном столе выглядывающий из-под бумаг угол знакомой серой коробки. Взяла в руки, повертела. Сомнений быть не могло - это был он, "аппарат воздействия".

– Выкрал. Увез...

Опустившись в кресло, она продолжала разглядывать аппарат, который лежал у нее на коленях.

Потом подняла глаза на Писателя и сказала, решившие:

– Ну хорошо. Пусть так. Теперь я вам все скажу. Все как есть. Он просто гипнотизер. И гипнотизер действительно блестящий, выдающийся, очень талантливый. Личное дарование... плюс метод, который он разработал. Он и мне передал, я его ученица. Вот вы сейчас убедитесь!

...говорю. Отец, слушая меня, не останавливается, идет дальше, мы огибаем угол дома, заворачиваем за него.

– Ах, вот как.
– Отец как будто что-то взвешивает, обдумывает.
– Тебе не нравится синий? Больше нравится рыжий? Ты переменил решение? Ну что ж!

Я понимаю, что сейчас произойдет ужасное, хочу помешать отцу, повиснуть на его руках, хочу плакать, просить прощенья, кричать, что я больше не буду, что я дово: лен синим, очень доволен. Но ничего не успеваю, каменею, не могу пошевельнуться, руки прижаты к бокам, горло сдавлено.

Отец спокойно, неторопливо, не меняясь в лице, открывает коробку.

Бросает на тротуар синий красавец-самолет, самолет грешит, отец поднимает ногу, наступает на него... раз и другой... я хочу зажмуриться, не видеть, не знать, но не могу, смотрю, и горячие горькие слезы...

Все вернулось. Стены кабинета, занавеси, лицо чужой женщины.

В чем дело? Ведь первый раз было другое, совсем другое. Ах да, изобретатель изменил настройку аппарата, при мне вертел рычажки.

Та настройка была идеализирующая, а эта, очевидно...

Писатель спросил:

– А вы можете повторить это без коробки?

И протянул руку, чтобы взять у нее аппарат.

Но не успел.

Она закричала: - Назад! Не трогать!

И прямо перед собой Писатель неожиданно увидел нацеленное на него дуло маленького дамского револьвера. Откуда Медея его извлекла - он не успел заметить. Из кармана брюк, что ли?

Не очень-то приятно, когда красивая женщина с решительным лицом держит твердой рукой маленький дамский револьвер, нацеленный тебе прямо а живот.

Тут не до шуток.

– Руки вверх!
– скомандовала Медея.

– По-моему, это лишнее, - сказал Писатель, не поднимая рук.
– Конечно, если вы будете настаивать, сударыня...

Она не настаивала. Она кусала губы и раздумывала - о чем? Его, естественна, интересовал ход ее мыслей. Мало ли до чего она могла додуматься, не спуская пальца с курка. Он. старый солдат, хорошо знал, что оружие иногда подсказывает человеку самые странные и ненормальные поступки. Оружие ведь сделано для уничтожения и, как всякая вещь, помнит, для чего сделано.

– Знаете, поднимать руки - это как-то глупо, - сказал Писатель, разглядывая на близком расстоянии черное отверстие ствола.
– В этом есть что-то театральное. Тут в смешном положении и тот, кто поднимает руки... и тот, кто командует.

Она сказала медленно, как бы раздумывая вслух:

– Об аппарате достоверно знаете вы один. Только вы один держали его в руках... Значит, если я сейчас...

Дуло пистолета, направленное до этого ему в грудь, поднялось до уровня лба. Теперь оно было нацелено между глаз Писателя. Неприятный холодок пополз у него по спине. Рука Медеи помедлила и начала понемногу спускаться вниз, но очень нерешительно. Потом опять поднялась...

Писатель разозлился. Он не привык быть игрушкой в руках других. Привык сам решать свою судьбу.

– Ну, стреляйте, - сказал он сквозь зубы, пристально глядя ей в глаза.

Встал со стула и, огибая письменный стол, держась к нему спиной, медленно двинулся ей навстречу.

Внезапно она уронила револьвер на ковер. Закрыла лицо руками.

Плечи ее тряслись от рыданий.

Он спокойно подобрал револьвер с пола, поставил на предохранитель, положил на всякий случай в карман своей куртки. Такие нервные особы иногда довольно круто меняют решение.