Любили в Каунасе, любили в поезде Москва-Красноярск, между Тюменью и Омском полсуток стукались о стены вдвоем в купе. После Тюмени пили чай с четой пенсионеров.

– Вы супруги?

– Да...

– Господи, какие молодые.

В Каунасе Лиса захотела послушать джаз. Случайно увидела на улице афишу "Трио Вадим Гаримбекова(Челябинск)" и буквально изменилась лицом.

– Хорошо,- поразился он ее упрямству,- сходим. Сходили.

– Как тебе понравился саксофонист?

– Это тот, что сама элегантность? Похож на удачливого преферансиста.

– Бильярдиста.

– Будем спорить?

– Не стоит, ты проиграешь, Сашенька.

– Почему это?

– Потому что это мой отец. па-па.

– Как?

– Никак.

– А...

– А то, что ты хочешь спросить, это девичья фамилия моей преуспевающей матери... Правда, дурацкое совпадение?

– Что?

– Этот концерт.

– А тебе... тебе не хотелось... с ним поговорить?

– Мне бы хотелось выйти за него замуж.

– Зачем?

– Посмотреть в его родные зеленые глаза, когда хоть кто-то на этом свете его наконец-то одурачит...

Тема всплыла лишь спустя несколько дней в поезде.

– Лиса, а ты давно Колесова?

– Да, лет двенадцать... Перед школой замаскировалась. Сначала я, а года через два мамуля.

– Как это? Сначала тебе дала свою девичью, а потом себе взяла?

– Нет, голуба. Девичью получила при разводе. Меня перекрестила перед школой, а сама, не будь дура, снова вышла замуж, живет теперь в Якутске и каждые полгода обещает вернуться.

Потом пауза.

– Очень любит деньги моя мамочка. знаешь, со мной живет ее подруга Юля. Юлия Аркадьевна, сорок лет, а своего угла нет, вот и живет со мной, заодно за присматривает, так она, Юля, за это платит. Раз в месяц приносит мне тридцатку за постой. Представляешь, какая ловкая коммерческая комбинация ради прокорма стршей дочери Ну, еще подарочек на червончик ко дню рождения... И чем ее взял отец, до сих пор не пойму. Саксофоном, что ли?

Больше к этому не возвращалась, просто игнорировала Емелины намеки, его нездоровый, хоть и стыдливо прикрываемый, но интерес, любопытство чистенького мальчика из хорошей семьи. В марте, в пору первой капели, поссорились, впрочем, вибрация началась уже в феврале, после первых же занятий нового семестра, после первых "не хочу, но надо", в Лису просто бес вселился, совершенно безумное желание овладело ею - бросить универ. = ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛИ

Вот так, от заботы и ласки, ради большой мечты, с надеждой и вдохновением, через унижения и обиды (с наивной верой) к позорному изгнанию, к ступору и прострации, шаг за шагом, не ведая сомнений, ступенька за ступенькой к началу отсчета, к заботе и ласке, к сестринскому прямо-таки милосердию.

– Больно?
– спросила Лавруха и теплой от хлеба ладонью дотронулась до лица, коснулась, и вот тебе на, слеза (наследственная слабость) блеснула в глазу несостоявшегося Ньютона, но, набухнув, зависла, задержалась, чудом, конечно, у века на краю... И вот уже прикрыта двумя руками, своими собственными.

Лысый играет желваками. Лысый моргает в розоватой темноте, пытается, силится сдержать постыдную волну, силится и... побеждает. Он отнимает ладони от лица и снова видит Лавруху, Лапшу уже возле себя, она сидит на краю скамейки, и слезы, беззвучные, женские, горькие, текут у нее по щекам.

– Ты чего?
– спрашивает наш дурачина.

– Не обращай внимания, - слышится в ответ откуда-то сверху.

Мишка поднимает голову и видит флейтиста, он стоит перед ними, как бы прикрывая собой от любопытства площади их сентиментальный фестиваль, дудочка висит на ремешке на шее, руки в карманах.

– Не обращай внимания, - повторяет музыкант,- она в завязке, ее ломает.

"Ломает, лом, ломка..." И с этими словами, не желая оставлять неясностей и недомолвок относительно прошлого, пропутешествуем обратно в Южносибирск, вновь заглянем субботним ласковым вечером в кафе-мороженое "Льдинка", припадем пытливым глазом (и носом) к витринному стеклу в тот самый момент, когда распоясавшегося хулигана Игоря Шубина ведут из враждебных недр комсомольско-молодежного заведения в гостеприимно распахнутые двери железного воронка.

Что тут происходит, что вообще тут происходило, пока мы безумствовали вместе с Лысым и Штучкой, пока совершали немыслимый ночной бросок в Н-ск город мечты? Происходили довольно неприглядные вещи. просто мерзости. Еще Штучка с Купидоном, сопровождая блистательных дам, боролись с инерцией в вечернем троллейбусе, еще ополоумевший Лысый не умыл слезами родительский порог, а мерзость номер один уже явилась на свет из влажных уст Игоря Шубина. Итак, спасая свою юную, довольно ладную (может быть, чуть узковатую в бедрах) шкуру, бывший борец и студент прямо в машине сделал следующее заявление:

– Мы же ничего, мы же только этих вонючек проучить хотели... анашистов поганых... которые позорят...

В участке же, умело уворачиваясь от милицейских чувствительных носов, он просто призывал (требовал) не терять ни секунды и ехать, он вспоминал адреса, сыпал фамилии, клички, явки... и все повторял bloody bastard:

"Вот мы и не сдержались".

Впрочем, от протокола и прочих неизбежных удовольствий все эти откровения его не избавили. Но пока он изворачивался и врал, дежурная машина (желтая с синими полосами) снова вырулила на Советский проспект и, заложив не разрешенный знаком поворот, устремилась к стеклянным дверям показательного предприятия общественного питания. На третьем этаже которого в это самое время действительно происходили странные, если и не уголовно наказуемые, то, во всяком случае, безусловно, оскорбляющие достоинство заведения образцовой культуры обслуживания события.