– В...- ответила Рита. поразив видавшего виды Купидона не столько родным российским глаголом, сколько силой и глубиной своих чувств.

– Захаров приходил... и стрелял...- вступила было Мара, но всхлипнула и умолкла.

– А Штучка где?

– Он за ним погнался... Захаров... с ружьем...

– С ружьем,- проговорил Вадик, в уме довольно быстро соединяя с этим словом, организуя вокруг него всю, до сих пор казавшуюся бессмысленной мешанину звуков и движений,- Захаров...- Еще мгновение он сводил концы с концами и, молиниеносно и гениально оценив безопасность всех возможных вариантов, сделал в темноте решительный шаг, протянул надежную мужскую руку и, безошибочно угадав Марино горячее плечико, коротко и повелительно сказал: - Идем.

На улице он взял ее под руку и ощутил себя рядом с девушкой даже в этом хулиганистом, азиатскими нравами славившемся районе застрахованным от любых неожиданностей. Через полчаса на ярко освещенном, прямом и широком Кузнецком проспекте настроение Вадюши улучшилось, особенно после сбивчивого Мариного изложения трогательных подробностей потери любимого, до степени, уже предполагавшей возможность проявить некоторую широту характера и душевную щедрость. Итак, вздохнув полной грудью, Купидон предложил даме свои услуги и любезно забрал у нее синюю, пусть не тяжелую, но с виду очень громоздкую дорожную сумку.

Впрочем, терпеть неудобства пешего передвижения на (по-моему) венгерской деревянной колодке пришлось еще минут двадцать до самого железнодорожного (приснопамятного) вокзала, поскольку только здесь, невдалеке от стоянки такси, Вадюша повернул к Маре красноречивый свой шрам и предложил, шалопай:

– А не махнуть ли нам, Мариночка, на юг,- и подмигнул.

Да, конечно же, конечно, язык Рите Захаровой дан был не только для пользы пищеварительной и удовольствия выделывать штуки, обозначить кои уместно у одного ленинградского чудака занятным словом "упражненства". Нет, дан был розовый, в красных пупырышках игрун служить препятствием на пути воздушных потоков, то есть для порождения согласных звуков, без которых, как известно, все способности носоглотки не развиваются дальше мычания. В общем, намек ясен, ну, не удержала Прита Марину тайну, рассказала Каповскому (и даже прокомментировала, неблагодарная).

– А?
– вопрошает теперь негодяй, любуясь хрупкой Мариной статью и нежным румянцем, и, нимало не смущаясь деликатностью предмета, добавляет: Завтра едем к профессору в Новосибирск... Ну, а потом... я тебя на месяц, не больше, впрочем, там посмотрим, ангажирую. Не правда ли, exquisite,- говорит он, вдруг вспоминая - перед ним выпускница и его некогда пестовавшей спецшколы номер шестьдесят шесть.

Ну, а что Мара, как восприняла она сие. принимая во внимание обстоятельства, время и место, совершенное купидонство, цинизм прямо-таки противоестественный.

Ах, Боже мой, одинокая, несчастная, всеми брошенная девушка, вдобавок in the family way, истощенная нервно и измученная физически, ах, Боже мой, она согласилась.

Все. Теперь мы стремительно перемещаемся из субботы в воскресенье. Лишь на ходу замечая,- остаток ночи и часть утра Мара провела в обществе Вадюшьной бабушки, едва не добившей страдалицу нашу обстоятельными рассказами о кротком нраве и бесчисленных добродетелях внука. В одиннадцать ноль-ноль новообразованная пара опустилась в мягкие кресла междугородного автобуса, затем, время от времени меняя одну неудобную позу на другую, столь же утомительную, он и она спали до самого Новосибирска, то есть пять стоивших червонец с полтиной - сущий пустяк на двоих - часов непрерывного движения. К чести или же просто в оправдание Мары все же припомним,- она дважды, в девять и в десять, набирала Штучкин номер, но никто там, в квартире на Николая Островского, не пожелал прервать ровную череду длинных гудков.

Итак, воскресным вечером, в шестом часу от конечной остановки автобуса "экспресс" номер восемь по Весеннему проезду к пятиэтажному, от прочих строений отличному буквенно-цифровым сочетанием "4А" дому приближались парень и девушка. Выражения на их лицах были разными и не сочетающимися одно с другим до степени, право же, позволяющей непосвященному стороннему наблюдателю предположить - перед ним молодые супруги.

Однако, увы, даже любовников из парочки не получится. Впрочем, не станем торопиться, поскольку жизнь и без того короткая такая. Пусть все идет своим чередом, в естественной последовательности, по замкнутому кругу от надежды к разочарованию.

Ну-с, как, безусловно, догадались уже, наверное, все без исключения, на роль обещанного профессора Вадик наметил своего (вообще-то даже неостепененного), как сказать, не отца, не отчима, пожалуй, правильнее всего, второго маминого мужа, впрочем, действительно хирурга, в самом деле гинеколога, Владимира Ефимовича Лесовых. Что касается идеи махнуть на юг, то она вовсе не столь спонтанна и немотивированна, как могло показаться на сиреневой от ночных фонарей улице. На юг Вадик махал каждый год, with a little help from his mummy, преимущественно в Геленджик или Гагры, и нынешний, 197... не должен был стать исключением. В рассуждении же времени, тут, в самом деле плененный красотой и слабостью Мары, Купидон Вадик-Дадик, соблазнился экспромтом, заранее тщательно не подготовленный.

Будем откровенны, просчет стал очевиден сразу же, с того момента, как в квартире на втором этаже уже нами упомянутого дома открыли дверь и впустили гостей в узкую, украшенную африканскими ритуальными масками прихожую.

– Здравствуйте,- сказал Вадик, улыбаясь широко и открыто.- Это Марина,сказал он, как бы сим пытаясь если не оправдаться, то несколько сгладить эффект неожиданности.- А мама еще не пришла?

– Не приехала,- ответил Владимир Ефимович, поглаживая свою (ладно, согласен) профессорскую, исключительно ухоженную (с седой нитью) бородку.