Впрочем, не станем утомлять уважаемую публику подробностями. Просто уладим возникшие между знакомыми и родственниками споры. Во-первых, телевизор, черно-белый кинескоп старушки "Березки", был повержен не ногой, как доказывала Светлана Юрьевна, а утюгом. Во-вторых, эмаль в ванне пострадала вовсе не от падения в нее (неоднократного) электропроигрывателя "Аккорд-моно", а от предшествовавшей этому акту попытки ударным способом разобрать утюг. Ножки у стульев отлетели, встретившись с полом, а у стола были отъяты (действительно) ловким движением ноги. Стеклянные створки серванта сравнивались в прочности с содержимым полок - сервизом на шесть персон и разнокалиберными рюмками, ну а что касается кухонной утвари тарелок, чашек и стаканов, то глубоко заблуждаются и Юлия Аркадьевна, и соседка Андроновичей Анна Алексеевна Лесовых (мама, надеюсь, вы не успели забыть, Вадика Каповского, нами нареченного Купидоном),- все содержимое кухонных полок не было единым махом брошено в угол, отнюдь, живописная гора черепков росла по нескольку сантиметров в сутки все три дня разрушительной вакханалии.

Другое дело, с чего все началось. С кухни, со стакана, запущенного в угол. Хрясь. Хотя, позвольте, нет. вовсе нет, все началось с радиоточки, с сетевого приемничка, так и не допевшего песню "Вся жизнь впереди, надейся и жди". С коротким "Не на..." пластмассовый болвамчмк отправился в панельную стену, с коей соприкоснувшись, разделился на электрическую и диэлектрическую части (на форму и содержание), после чего, пару раз хрюкнув и чавкнув под остервенелой пяткой, навсегда лишился и голоса и внешности.

До этой безжалостной вспышки больше недели, целых девять дней с момента получения злополучной телеграммы Алиса находилась как бы в раздумье, придя из универа, она валилась у себя в комнате (бывшем мамашином кабинете) на кушетку и вставала с нее (приподнималась и перегибалась через край) с крайней неохотой, лишь сменить бобину в магнитофоне (верном товарище) с литовским, напоминающим мужицкую беседу именем "Дайна" ("Ну, дай!" -"Ну, на!").

За четыре дня до материнского приезда, вечером двадцать седьмого мая, Алиса (Алиса Олимпиевна) впервые, словно очнувшись, стряхнув меланхолию (а может быть, совсем уже выздоровев, то есть одолев мерзкий кашель), продемонстрировала характер - ликвидировала политинформатора-запевалу. На следующий день для успокоения пришлось неистовствовать гораздо дольше, в тот вечер останки приемника расцветили осколки стакана, а затем и скрыли посудные черепки, пали стулья, обои украсились разноцветными разводами. С этого часа началось ворчание справа и снизу, но апогея соседское брюзжание достигло тридцатого, когда без покаяния был угроблен телевизор, обезображен сервант, сокрушены книжные полки, расчленена настольная лампа и обращен в безмолвную груду проводов и железа верный друг, безотказный "- Дай!
– На!".

Итак, получив согласие Мельникова занять в его комнате пустующую (?) койку. Лиса купила в магазине две бутылки проспиртованных помоев, расфасованных по 0,75 литра, пришла и в без того уже обезображенный дом растерзать его окончательно. Надо сказать, с той поры как из-под мышки извлеченный термометр показал тридцать восемь и два. Лиса ничего дурманящего в рот не брала и три предыдущих дня, следовательно, усердствовала в трезвом (если по отношению к ней сие определение вообще уместно) уме и твердой памяти, однако с чувством подавленности, замыкавшим ежедневную последовательность бешенства и удовлетворения, на третий, очевидно, самостоятельно справиться уже не надеялась.

В общем, последний акт безумного хепенинга не занял и тридцати минут. Начался с первым криком: "I'm speed king"- и закончился с последним: "Into the fire".

– В пламя!- завизжал Гиллан, и покорная хозяйской воле "Дайна" въехала в бетонный угол проходной комнаты - зала, блистательно завершив огневой аккорд сиреневой молнией короткого замыкания. Убив музыку, она сдернула алюминий пробки и (пытаясь, должно быть, сим нехитрым способом остановить неуловимое мгновение) выпила разом как минимум половину содержавшейся в бутылке нервно-паралитической смеси, после чего села на пол среди руин и завыла, издала звук, неизвестно какими чувствами вызванный, но очень долгий и жалостливый. Честное слово.

Ночью она явилась к Емеле. Утром к нему постучал Грачик. Остальное ясно, неизвестна лишь малость,- покинув общагу в воскресное утро тридцать первого мая. Лиса побрела к Новосибирскому морю, села на песчаном берегу народнохозяйственного водохранилища, смотрела на далекие острова, слушала перестук поездных колес и гадала: "А не передумает ли мать и на этот раз?" HOW TO CORRECTLY MISPRONOUNCE THE WORD LOVE

Итак, весна закончилась. В полночь последнее воскресенье мая встретилось с первым понедельником июня. Господа церемонно раскланялись.

You say yes, I say no

You say stop, I say go, go, go

You say good bye and I say hello

Небесный маэстро (правящий сезонный бал) улыбнулся и тому и другому:

Oh-La-Di, Ob-La-Da

Life goes on, bra

Впрочем, героям нашего необыкновенного сочинения внимать вселенской мазурке не надо. Увы, май, как известно. у Штучки закончился еще до одиннадцати, а для Емели, Лысого и Лисы тянулся нескончаемый до половины третьего. И все же, когда в предрассветной синеве замерло движение, когда ехидная луна одиноко зависла над верхушками сосен, когда все живое в комнате номер триста девятнадцать угомонилось, впало в беспамятство, еще глядевший в потолок (от усталости и нервного возбуждения забыться немедленно не способный) Мишка Грачик yслышал музыку.

В безбрежном космосе ночи, в торжественной, величавой безмолвности Лысый лежал под клетчатым тонким одеялом (ноги - солдатиком, руки зайчиком), лежал и слушал плывшие к нему откуда-то из бесконечно далекого somewhere сюда в темноту, в этот мрак и безобразие, откуда-то из неведомого, счастливого и светлого, предела звуки "Strange kind of woman":

Her name was Nancy...

...та-там-там... offencive...

...та-там-там... тарам-та-там... for everyone,

вибрировала басовая струна.