– Ленка,- обращается Эбби Роуд (негромко, но отчетливо) к девичьей сутулой, стол загородившей спине.- Лапша,- зовет Бочкарь из звездного своего далека неподвижное темя.

– Тэ-пэ-тэ,- отзывается Лавруха, не оборачиваясь.

– Что?

– Тэ-пэ-тэ,- бормочут невидимые губы.

– Чего она?
– смущенный и счастливый глубиной благостной своей интоксикации, просит Коля объяснения у Грачика, и тот, демонстрируя усталостью и бесконечными неожиданностями обостренную сенсорную восприимчивость, а может, что тоже не исключено, как раз наоборот, превозмогая себя в желании быть полезным своему спасителю, говорит:

– По-моему, она чего-то хочет.

От этих слов левая сторона смуровской рожи приходит в движение, совершенно при этом не считаясь с правой, кривую гадкую ухмылку утрируют теперь несимметричные щеки и дьявольский прищур.

– Тэ-пэ-тэ.

– Есть она хочет, - отбросив сомнения, констатирует Грачик. Проголодалась.

– Вот прорва, - искренне изумляется Винт и щелкает пальцами.

– Извини, - то ли сетует, то ли просит Лапшу войти в его положение Эбби Роуд, в новом приливе торчковых ощущений взором проникающий за горизонт, радость выпускающий, как птицу (как седого сизого орла) лететь с приветом туда, где расцветают яблони и груши. Он, Коля. в самом деле больше не может ждать, вникать в смысл чужих гонок, он должен немедленно добавить, затянуться, задержать дыхание, поддержать возвышающее его, с любимой соединяющее безрассудство гипоталамуса и надпочечников.

– Извини, - произносит Коля и сваливает пачки на стол (порок и добродетель перепутав) через правое Ленкино плечо.

А у Смура при этом из-под неестественно перекошенной губы появляется белый прекрасный клык и начинается (вот вам, однако, какая неожиданность со стороны физиологии) от переизбытка отрицательных, черных-пречерных эмоций легкая, но необыкновенно приятная (с мазохистским, конечно, привкусом) вибрация в организме.

Но дальше, дальше уже совершенно неожиданное.

– Минуту, - требует внимания Винт,.
– минуту, - поднимает палец к потолку.
– Гулять так гулять, - говорит он, - кутить так кутить, - и еще что-то такое, должное означать одно: он, Серега Кулинич, завелся, пошел в раскрут и посему море ему по колени, а все прочее ниже пояса.
– Минуту, призывает к терпению Винт и, ничего к сему не добавляя, исчезает за дверью.

Надо заметить, ждать он себя заставил недолго, явился очень скоро, торжественно скалясь и с черной болоньевой сумкой (родной сестрой грачиковского bag'a) в руке. Свойственного победителям пренебрежения к церемониям не скрывая. Винт отодвинул печальную медсестру и, скомандовав: "Раз, два, три, выходи", вывалил содержимое авоськи прямо на стол. On сначала выпадает смятая газета, следом, вертясь и раскалываясь, десяток вареных яиц, с приятным шлепком - жареный цыпленок (без ножек, в полиэтилене), соль в спичечном коробке, пара пучков (один заметно ощипанный) редиски, дюжина пирожков (сейчас выяснится - с капустой), бестрепетной рукой верхушки лишенный кирпич пшеничного и перочинный ножик "белочка".

– Кушать подано, - объявляет Винт, с необыкновенным проворством одной рукой подцепляя пирожок, а другой, вот так дела, отправляя опустошенную сумку прямо в оконную щель.

О! Все-таки есть на свете справедливость. Нет, не будем бояться повторений, все-таки есть, и не только она, дева с завязанными глазами. Нет, не один лишь холодный расчет да злая насмешка правят миром, и, пожалуйста, не спорьте. есть, есть под луной и бескорыстие, и вдохновение, да-да, и дружба, и любовь.

В общем, развезло Мишку Грачика, разморило лапушку, укачало. От ласки и сочувствия, от удачи, от яичка вкрутую, от пары пирожков с капустой да двух стаканчиков пива затуманилась его бритая головушка, отдыха двое суток не ведавшая. И стали одолевать Мишку видения, живые картинки возникали у него в голове, в то время как сидел он возле Эбби Роуда, покачивался со всемм, вынуждаемый быстрой ездой, неумело (без толку) затягивался вкруговую ходившим косяком (учащал понапрасну пульс, напрягал попусту сердечную мышцу). И чего ему только не представлялось, но в конце концов вспомнился Лысому Академгородок, прошлогодний, такой непохожий на нынешний, танцы при свечах в полутемном холле физфака, магнитофон прямо на полу посреди зала, босые ноги, штаны с бахромой, бусы, волосы и запах, вот этот самый, ноздри щекочущий аромат, пряный вкус тлеющей травы, теплота всепрощения и любви.

"Но где же, - неотвязная мысль мучает Грачика, - где все это теперь и куда все это делось, что случилось, где те люди, где тот запах? А? В самом деле, допустим, с Емелей все ясно, что с ним, понятно, в какую ловушку он попал, в какой капкан ступил. Но где все остальные, где очки-блюдечки, где майка с дырой под мышкой, где?"

И не находит Лысый ответа, подпирает плечом плечо Бочкаря, открывает глаза, закрывает, силится, и все напрасно, нет объяснения.

И вдруг, ох, внезапное озарение, библейское "да будет".

Все свалили. Уехали. Конечно. Точно. Все клевые чуваки катят сейчас в одном направлении. В Москву, в столицу. Ну, надо же, какое везение, какой кайф, что и он, Мишка, успел на этот поезд. Вскочил на ходу и едет, едет со всеми туда, где исполняются желания, где обретают плоть и кровь.

Да, так думал Лысый, и восторгом наполнялись его артерии и вены, и сам он был сыр, и сам он был масло. И стало казаться ему, - не будет теперь конца его нынешнему счастью, одни лишь чудесные превращения ждут впереди: и в Лужники он попадет, и "Шизгару давай" поорет, но самое главное обязательно, наверняка, сто процентов поступит в университет, в московский (золотой? рубиновой?), звездой осененный, будет зачислен, да не куда-нибудь, а на специализацию астрофизика.

В общем, ополоумел юноша от голода и усталости, потерял разум от полноты чувств и запел. Серьезно, запел вслух. Запел песню, в которой знал наверняка только два слова (слова, слова, автор не оговорился, именно, слова, ибо мелодию, на кою Лысый их положил, при самом доброжелательном отношении считать оригинальной никак невозможно).

– Леди, - с редким энтузиазмом загудел Мишка, - Мадонна.

А дальше вот в каком, извините, виде:

– Дилдит ин зе мит.

Итак, мы снова подошли к роковой черте, ко второму, это утро отметившему облому Дмитрия Смолера, ко второму "пусто-пусто", дыре, чернухе, разрешившейся вновь не просветлением, а сгущением. Плохой, очень плохой вибрацией, жабьим кайфом - "чем хуже, тем лучше", не только физиономию СМО перекосившим, но и всю экспедицию к полюсу счастья подтолкнувшим к ужасной катастрофе. Увы.