Уф, тут все же необходимо остановиться. Вполне понятное нетерпение гонит автора вперед, сулит ему отдохновение в конце многотрудного пути, но, сказавшись однажды груздем, находит он теперь весьма неприличным стремление обернуться лошадью и перейти на безоглядный галоп. Достоинство прежде всего, прочь искушение, будем иметь честь.

То есть не станем делать вид, будто ничего мы не знаем о маме и папе Дмитрия Георгиевича Смолера и что славные и примечательные деяния представителей его рода никакого значения для нашего приключения не имеют.

Дополним нашу историю (в суете минутной слабости) опущенной персоналией, не станем выделять Смура бессмысленным вопросительным знаком, тем более, честный и правдивый рассказ о его предках видится если не единственной. то, во всяком случае, естественной возможностью ненавязчиво представить еще одну роковую фигуру в нашем гамбите. Да-да, есть шанс эффектно ввести в общество безумных наших персонажей непримиримого курильщика. агрессивной своей стойкой, нежеланием уступить хоть пядь коридора весьма даже удивившего в тот момент, когда заботливо направлял бедолагу Лысого к месту отдыха доблестный проводник Винт. Друзья, предстоит незабываемая встреча с лирическим поэтом, в самом деле членом писательского союза.

Но, впрочем, не всё сразу.

Итак, Дмитрий Георгиевич Смолер не первый носитель славной фамилии, выставленный на улицу Лидией Леонидовной Смолер, урожденной Катковой. За семь лет до того, как Димона постигла незавидная участь, жертвой непреклонного характера своей супруги стал сам Гарри Аркадьевич Смолер, в то время заведующий литературно-художественным отделом областной молодежной газеты "Юность Южбасса".

Надо признаться, Гарри Аркадьевич охотно предавался несвойственному его богоизбранным предкам-левитам пороку, заведующий отделом, мужчина видный, импозантной наружности, любивший красиво говорить и со вкусом одеваться, к вечеру (а частенько прямо с утра) припахивал влагой, близкой по составу к одеколону, но ароматизированной без принятых в парфюмерии выдумки и изыска.

Пагубная склонность до времени, правда, прощалась Гарри Аркадьевичу, но не за благородство экстерьера, а за тонкую художественную, поэтическую организацию души. Дурное пристрастие Лидия Леонидовна склонна была считать печальной долей художника в грубом нашем мире. (Хотя, не скроем, подкупала, безусловно, и склонность Смолера-старшего приносить в дом цветы без повода и в любое время года, делать презенты и изобретать сувениры, с календарем не обязательно сверяясь, и (о!) читать часами на память Блока, впрочем, как кажется автору, как раз в этом Гарри Аркадьевич был по-своему несносен.)

Негодяем, подлым пьяницей и мерзавцем Гарри Аркадьевича в одночасье сделал неизвестный (если всю правду как есть, то неизвестная), любезно опустивший однажды в смолеровский почтовый ящик адресованный Лидии Леонидовне пакет.

В не доверенном почте конверте оказалось два письма, писанных из южного города Гагры студенткой смуровской мамы, жены подонка. Вообразите, какая низость,- заведующий литературно-художественным отделом молодежной газеты обманывал свою супругу, доцента, читавшего на факультете романо-германской филологии ЮжГУ курс истории английской драматургии, с ее же собственной студенткой, о Бог мой, ученицей, кою интерес к прекрасному привел однажды на заседание литературного объединения "Юность", где сердце девушки и пленилось красноречивым Гарри Аркадьевичем.

Итак, восторженным (едва ли не ямбом писанным) критическим подвалом о втором томе дилогии нашей южносибирской знаменитости Василия Космодемьянова заслужив путевку в гагринский Дом творчества. Гарри Аркадьевич взял в поездку к морю и талантливую воспитанницу, которая, ополоумев, должно быть, от тщеславия и победою заслуженно гордясь, имела неосторожность описать своей подруге, оставшейся работать в приемной комиссии, с непристойной прямо-таки обстоятельностью, о чем говорили они с метром и чем занимались среди магнолий. Ну а подруга тоже хороша, хранила весточки из Абхазии в общажной тумбочке, так что, памятуя о том, как лютовала шекспироведка на экзаменах, даже нет смысла гадать, кто из лишенных ежемесячных сорока стипендиальных рублей стащил бесценные документы и, аккуратно запаковав, не отказал себе в удовольствии бросить в почтовый ящик of dear comrade Lidia Leonidovna.

Так вот, воротившись из Кижей, куда изволил он махнуть после утомительных солнечных ванн, Гарри Аркадьевич войти в свою квартиру уже не смог. За время его отсутствия (отдыха) обновились не только оба замка, но и совершенно неожиданно появился третий, повышенной секретности, без прорези, без скважины, с круглой аккуратной дырочкой, в каковую даже и предположить не мог заведующий отделом, что следовало вставлять - то ли гвоздь, то ли шило.

Семь лет спустя это самое "то ли - то ли", кусок голубого стального прутка с замысловатой нарезкой, а вместе с ним и всю связку забрала у сына Дмитрия сразу после педсовета, прямо в школьном коридоре разъяренная специалистка по средневековым интригам западноевропейских королевских дворов.

– Ключи,- коротко приказала маманя.

И сын отдал, даже брелок в виде японского пузатого мудреца не отцепив. Повернулся к родительнице спиной и удалился, обернуться не соизволив ни разу. (Мать свою, некогда заставившую его вызубрить наизусть древнюю пьесу о северном принце, Смур считал просто больной, а отца ненавидел, нет, скорее, презирал, кажется, уже в утробе и еще в пору семейного счастья супругов весьма смущал и того и другого упорным желанием доказать всем и каждому, будто Гарри Аркадьевич ему не родной. Убеждение, кое автор, даже числя милосердие среди первейших своих добродетелей, принужден под тяжестью неоспоримых доказательств отвергнуть со всей категоричностью.)