Шрифт:
– Погиб Ваче! Воины охраны каравана, что пришел из Семендера, сообщили: убил его вождь берсил Урсулларх у брода через реку Озень... Урсулларх убил и Масуда, сына Т-Мура... Только двое они были леги, остальные воины охраны - гаргары. Они не сумели отомстить...
Кто-то из толпящихся особняком в углу двора гаргаров зло выкрикнул:
– Это был честный поединок! Хазарин-берсил предложил бой, и албан-лег принял его. Так за что же мстить? Это не по обычаю! Он мог бы отказаться от поединка, и никто не осудил бы его!
Наступило тяжелое, не предвещавшее ничего хорошего молчание, но чернобородый помешал готовой вспыхнуть ссоре, продолжив:
– Урсулларх грозился убить и тебя, Марион. Ему не терпится сразиться с тобой в поединке.
Марион не обратил внимания на последние слова чернобородого. Хазарская палица, с размаху опущенная силачом-берсилом, так не оглушила бы Мариона, как известие о смерти Ваче и юного Масуда. Из всех воинов нижнего города было только три воина из рода легов, теперь он остался один. Единственный защитник рода. Т-Мур посажен в зиндан за неуплату долгов, а два его старших сына проданы в рабство на невольничьем рынке в Ширване. Преданный и храбрый Ваче! Трижды бились они плечом к плечу на северной стене с хазарами, и много раз меч Мариона спасал родича, а щит Ваче прикрывал грудь Мариона. О Ваче, Ваче! Где сейчас бродит твоя душа? Встретилась ли она с душой юного Масуда?
Видя окаменевшее лицо Мариона, стражники сочувственно зашумели:
– Марион, мы отомстим!
– Пусть приходит проклятый Урсулларх со своими берсилами!
– Мечи наши ждут его!
– Берсилы храбры на своей земле!
Но кричали только воины из рода даргов. Стражники-гаргары молчали, украдкой переглядываясь.
К Мариону протолкался широкоплечий круглолицый дарг Золтан. Он пытался казаться печальным, но невольная улыбка пробивалась на его добродушном румяном лице и радостно блестели глаза из-под густых сросшихся бровей:
– Марион! Я разделяю с тобой твое горе, верь, твое горе - наше горе... но у меня родился сын! И я назвал его в твою честь Марионом! Пусть он станет таким же великим воином, таким же добрым и справедливым! Да благославят тебя предки!..
– Спасибо, Золтан, я обязательно навещу твоего сына.
Добродушный стражник неловко потоптался, нерешительно хмыкая, потом выпалил, отведя глаза:
– Только сделай это скорей, Марион... так будет лучше...
– Конечно, я приду до появления хазар...
– Марион положил тяжелую руку на сильное плечо друга.
– Дело не в хазарах...
– Что-нибудь случилось?
– Ты прости меня, Марион, ты знаешь, мы с тобой как братья... и я сейчас говорю как брату: я решил уйти в горы с семьей... Для меня не было бы большей радости, если бы и ты...
– он смущенно замолчал, опустив глаза.
– Ты предлагаешь мне уйти в горы?
– потрясенно спросил Марион.
– И оставить свой род беззащитным? Чтобы матери прокляли меня?
– Большая часть твоего рода и моего тоже - в горах!
– Я не судья тем, кто ушел, но судья самому себе!
– Дело твое, Марион, - тяжело вздохнул Золтан, - поступай, как знаешь, но я тебе говорю как брату, ты храбр и могуч, но ты - один... И может быть, тебе удастся защитить оставшихся легов - вдов и детей - от хазар, но ты бессилен защитить их от налогов, придуманных персами, от пришлых албан, которым нужна наша земля, от алчности раисов [раис - богач из простонародья, отличавшийся особой алчностью] и несправедливостей шихванов!
– Отойди!
– гневно прохрипел, сдерживая себя, Марион.
– Замолчи и отойди, пока я помню еще, что мы с тобой как...
– Ты можешь убить меня! Но я сказал правду!
– выкрикнул, попятившись, дарг.
– Да, ты сказал правду! Но не забудь: те леги, что ушли в горы, называют себя уже не легами, а лезгами!
– Марион! Пойми, я не могу поступить иначе! Только в горах еще живут свободные люди! Марион, я уйду, но не прощу себе, что оставил тебя одного! Моя душа разрывается! Она раздвоена!
– В черных глазах Золтана, забывшего даже о рождении сына, отразилось страдание.
– Я хочу вернуться в добрые старые времена, когда один был за всех, а все за одного, но я не хочу потерять родину, тебя!
– Тогда останься, Золтан!
– В голосе Мариона вдруг прозвучали непривычно просительные нотки. Он медленно обвел взглядом толпившихся возле них стражников. Вот чернобородый горбоносый Ишбан, вот горячий безрассудный в бою Бурджан. Почему они молчат? Почему потупил глаза медлительный длинноволосый силач Маджуд, по прозвищу Булгар? Много еще в живых воинов, с кем Марион защищал город в последний раз, но нет уже ни одного, с кем - в первый. Ваче был последним из них.
Из друзей только горячий Бурджан смотрел на Мариона открыто и прямо, ничего не утаивая; остальные, встречая взгляд Мариона, или поспешно отводили глаза, или смотрели в землю. И Золтан молча смотрел в землю. Нет, он не останется. Марион почувствовал усталость, такую усталость, какая появляется после долгого смертельно-опустошительного боя, когда боль возвращается в израненное тело, а осознание себя - в душу. Неужели все самое лучшее - в прошлом?