Как только упряжка оказалась на улице, Милка, не закрывая ворот, выскочила вслед за ней. От того, что она увидела, ей сделалось нехорошо.

В Иленске чуть ли не в каждом доме была собака, а то и две. Местные власти предписывали гражданам не выпускать их на улицу, но никто такого предписания не выполнял, и начальство смотрело на это сквозь пальцы: ведь большинство лаек, если их не сажали на цепь, вели себя по отношению к людям совершенно безобидно. Но не такое отношение у них было к медведям. Когда Топ, еще совсем маленький, появился у Чебоксаровых, собаки в двух соседних дворах принялись рычать за своими заборами, временами истерически взлаивать. Так продолжалось несколько дней. Потом ближайшие собаки поуспокоились (как видно, привыкли к запаху Топа), но те, что жили подальше, пробегали мимо ворот Чебоксаровых, не спуская с них злобного взгляда, оскалив зубы и вздыбив шерсть на загривке. Если Топ находился где-нибудь поблизости от ворот, они останавливались и лаяли. Об отношении к Топу собак Юра прекрасно знал, но, организуя свою поездку, забыл об этом.

Топ затрусил по укатанному снегу по проезжей части улицы. Он не успел пробежать и тридцати метров, как на него не то чтобы с лаем, а с каким-то хриплым воем бросился большой черный пес, за ним какая-то маленькая шавка, за ней еще собака, за той еще и еще... Все это смахивало на историю с водными лыжами, только вместо утлой лодчонки в ней принимал участие большой тяжелый грузовик. Испугавшись собак, Топ бросился прямо под колеса грузовика, мирно катившегося по совершенно свободной от транспорта улице. Если старик в стружке спасал собственную жизнь, то теперь водитель грузовика спас мальчишку, сидевшего в санках. Он так резко свернул вправо, что сломал дощатый тротуар и ударился в стену дома, смяв крыло и разбив фару.

Но Юра даже не заметил этого. На Топа уже налетали не меньше полдюжины собак, а он, встав на дыбы, отчаянно защищался от них когтями и зубами. Юра о колено сломал хорей и толстым концом его принялся лупить озверевших псов, а те стали бросаться не только на Топа, но и на него. На помощь Чебоксарову подбежали трое прохожих. Один подобрал вторую половинку хорея и стал орудовать ею, двое других били собак ногами в валенках и просто кулаками. Бамбук вертелся поблизости, отчаянно лаял, но вступиться за своего друга не решался. На другой стороне улицы стоял старик, как видно, бывший охотник, и сердито кричал беззубым ртом:

– Пошто шобак портитя?! Трави жверя, трави! Юра схватил Топа за ошейник и потащил его к своим воротам. Обезумевший от страха и ярости, Топ снова порвал на своем хозяине рукав, но теперь это был рукав не старой стеганки, а хорошей меховой куртки.

Наконец они проскользнули в ворота, которые догадливая Милка успела полуприкрыть. Она их тут же заперла, не впустив ни одной собаки. Трое мужчин собрались войти в калитку, чтобы сказать Юре пару теплых слов, но тут к ним подошел шофер грузовика.

– Здравствуйте! – сказал он угрюмо и, помолчав, спросил: – Ну как, граждане... может, кто свидетелем будет, а то ведь мне из своего кармана платить. – И он кивнул на свою машину.

Автомобилей в Иленске было очень мало и дорожные инциденты случались чрезвычайно редко. На место происшествия прибыла целая группа сотрудников милиции. Один фотографировал грузовик, все еще стоявший передним колесом на тротуаре, двое других измеряли тормозной путь машины и путь, проделанный упряжкой от ворот и обратно. Руководил расследованием молодой, с виду очень хладнокровный лейтенант, которому льстило внимание зрителей, сбежавшихся со всей улицы на истошный собачий лай.

У Топа было порвано ухо, по всем четырем лапам текла кровь, пострадала и шея, но, к удивлению местного ветеринара, он быстро оправился от этих ран.

Чебоксаровым пришлось уплатить солидный штраф, да еще компенсацию за разбитую фару и смятое крыло. Об очередном похождении Чебоксарова из милиции сообщили, конечно, в школу.

Бурундук еще поговорил с Юрой о разных мелких спектаклях, которые тот устраивал в классе, в школьном коридоре или просто на улице. Потом он спросил:

– Ну, а как твои родители ко всему этому относятся?

Юра пожал плечами.

– Отрицательно, конечно.

Он не знал, что его родители ведут себя по-разному дома и в школе. Дома они отчитывали Юру, случалось, целыми днями не разговаривали с ним, а когда их приглашали в школу для беседы с классным руководителем или директором, они во многом винили эту самую школу, говоря, что здесь скучно проводятся уроки, запущена внеклассная работа, в том числе пионерская и кружковая. Все это старшие Чебоксаровы говорили со слов Юры и его одноклассников; такое поведение родителей, конечно, раздражало директора и педагогов. Они жаловались на Чебоксаровых заведующему роно Ивану Карповичу, а Чебоксаровы жаловались ему же на школу. Наконец это Лыкову надоело, и он предложил перевести Юру к Бурундуку, сказав, что сам определил к нему свою дочку, и пообещав, что по окончании восьмилетки у Бурундука перевоспитавшийся Юра снова будет переведен в десятилетку в девятый класс.

Данила Акимович всю свою жизнь занимался воспитанием детей, а вот перевоспитывать кого-либо ни ему, ни его педагогам не приходилось. В школе случались драки, иногда звенели оконные стекла, разбитые мячом, время от времени учителя притаскивали к директору какого-нибудь мальчишку, который мяукал на уроке или стрелял из резинки бумажкой по затылкам впереди сидящих, иногда из туалета извлекали начинающих курильщиков, но никто из тех, кого Данила Акимович в глаза называл хулиганом, в милицию не угодил. Может быть, Бурундуку просто везло, а может быть, и правда, "микроклимат" в его школе был такой, что "трудные" подростки там не заводились.