— Хорошо. Если захотите есть, вызовите горничную.

Я начал готовить другую нишу и сделал ее подлиннее, чтобы поместились рюкзаки. Устроившись в ней и высунув голову наружу, я сообщил Вулфу:

— Над албанскими Альпами, где-то в десяти милях за долиной на востоке, видно розовое зарево. Очень красиво.

Вулф не ответил. Я закрыл глаза. Пели птицы.

Впервые взглянув на Черногорию при дневном свете спустя восемь часов, когда я выкатился из ниши, я увидел много интересного. Где-то в десяти милях от места, где я находился, прямо по курсу виднелся острый пик, возвышающийся над другими. Очевидно, это и была гора Лофхен — Черная гора, — находившаяся на северо-западе; по солнцу так и выходило. На востоке простиралась широкая зеленая долина, за ней горы, уже на территории Албании. К югу, примерно в двадцати ярдах, виднелся дом, расположенный среди деревьев. А на юго-западе недвижимый и монолитный, как утес, возлежал Ниро Вулф.

— Доброе утро, — приветствовал я его.

— Который час? — спросил он. Голос его звучал хрипло.

Я взглянул на часы:

— Без двадцати два. Хочется есть и пить.

— Не сомневаюсь. — Он закрыл глаза и снова открыл их. — Арчи!

— Да, сэр.

— Конечно, у меня болят ноги и спина; у меня все болит, но я предполагал, что так и будет, и могу это вынести. Что меня волнует, так это ступни. Нагрузка на них в сто раз больше, чем на твои; они были изнежены за многие годы; боюсь, что я переоценил их возможности. Они, наверное, стерлись, но я пренебрег опасностью и не снял ботинки. Теперь я их не чувствую. Мои ноги кончаются у колена. Сомневаюсь, смогу ли я стоять, не то что идти. Ты что-нибудь знаешь о гангрене?

— Нет, сэр.

— Она развивается на конечностях при нарушении артериального и венозного кровообращения; правда, я думаю, что нарушение должно быть длительным.

— Конечно. Восьми часов явно недостаточно. Очень есть хочется.

Он закрыл глаза.

— Я проснулся от тупой боли, но теперь она просто невыносима. Я хотел пошевелить пальцами, но не уверен, что они у меня есть. Мысль о том, чтобы выкарабкаться отсюда и попробовать встать, полностью неприемлема. Я не вижу другой возможности, кроме как попросить тебя вытащить мои ноги наружу и снять с них ботинки и носки; и это ужасно, потому что я никогда не смогу их снова надеть.

— Да. Вы это уже говорили. — Я подошел ближе. — В любом случае надо смотреть правде в глаза. Если вы не можете идти, нечего и пробовать. Попытаетесь завтра или послезавтра, чтобы предупредить гангрену. Однако вон там виден дом, я пойду и позову на помощь. Как сказать по-сербскохорватски: «Продайте мне, пожалуйста, двадцать свиных отбивных, ведро картошки, четыре каравая хлеба, галлон молока, дюжину апельсинов, пять фунтов…»

Вне всякого сомнения, именно слова «свинина» и «хлеб» заставили Вулфа предпринять отчаянную попытку сдвинуться с места. Он с большой осторожностью выбрался наружу. Лежа на спине, он медленно согнул сначала правую ногу, затем левую. Ничего страшного не произошло, и тогда он начал поднимать их по очереди, делая сначала десять махов в минуту, а затем постепенно ускоряя темп. Я отодвинулся, чтобы не мешать ему, но решил остаться поблизости, чтобы помочь ему, если он попробует встать. Однако мне не пришлось ему помогать, потому что он встал сам, опираясь на стог. Оказавшись на ногах, шеф прислонился к нему и торжественно произнес:

— Небеса помогли мне.

— Аминь. Скажите, это Черная гора?

— Да. Вот уж не думал, что увижу ее снова. — Вулф повернулся к ней спиной и посмотрел в сторону дома, окруженного деревьями. — Какого черта мы так долго возились? Думаю, что старого Видина уже нет в живых, но ведь этот стог кому-то принадлежит. Пойдем посмотрим. Давай рюкзаки.

Я достал рюкзаки из своей ниши, и мы пошли прямо по колее. Походку Вулфа нельзя было назвать изящной, но тем не менее он не хромал. Колея вывела нас к серому каменному дому, низкому и длинному, с соломенной крышей и двумя маленькими окнами. Направо находилось еще одно каменное строение, поменьше, совсем без окон. Все это выглядело довольно мрачно. Не видно было никаких признаков жизни — ни человека, ни животного.

К дому вела дорожка, вымощенная каменными плитами. Вулф подошел и постучал в дверь. Сначала ответа не было, но после второй попытки дверь приоткрылась и мы услышали женский голос. Вулф что-то спросил, и дверь снова закрылась.

— Она говорит, что муж в сарае, — сказал Вулф.

Мы направились через двор к другому строению. Оттуда появился мужчина. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и спросил, что нам нужно. Вулф ответил, что мы хотим есть и пить и готовы заплатить за это. Мужчина заявил, что еды у него нет, а для питья — только вода. Вулф сказал: «Хорошо, начнем с воды» — и двинулся к колодцу, расположенному возле дома.

На колодце был ворот с веревкой, на каждом конце которой висело по ведру. Я достал свежей воды, наполнил кружку, стоявшую на камне, и подал ее Вулфу. Мы выпили по три полные кружки, и он передал мне свой разговор с хозяином.

— Это хуже, чем нелепость, — заявил шеф, — это абсурд. Посмотри на него. Он похож на старого Видина и, наверное, приходится ему родственником. Он определенно черногорец. Шести футов ростом, челюсть как скала, орлиный клюв вместо носа, он создан, чтобы выдержать любую бурю. Десять столетий турецкого ига не смогли его сломить. Во времена деспота Черного Георгия он высоко держал голову, как и подобает человеку. Его сломал коммунистический деспотизм. Двадцать лет назад незнакомые люди, поломавшие его стог, должны были бы ответить за это; а сегодня, застав нас за нарушением границ его владений, он оставляет жену в доме, а сам прячется в сарае с козами и курами. Знаешь ли ты, какие стихи посвятил Теннисон черногорцам?

— Нет.

— Вот послушай:

Он взглянул на отважного горца, стоящего у двери сарая.

— Пф! Дай мне тысячу динаров.

Вытаскивая из кармана сверток, приготовленный Телезио, я прикинул, что тысяча динаров — это 3,33 доллара. Вулф взял деньги и подошел к нашему хозяину. Вот их разговор, пересказанный мне позже.