Вулф нахмурился.

— У вас была возможность расспросить Йосипа Пашича.

— Он не знает.

— Он же был с ней в горах!

— Не совсем так. Она пыталась сделать кое-что одна, вопреки здравому смыслу.

— Я хочу его увидеть. Где он?

— В горах. Он вернулся туда в субботу ночью.

— Вы можете послать за ним?

— Конечно, могу, но не собираюсь, — выразительно сказал Данило. — Здесь очень сложная ситуация, и он должен оставаться на месте. Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы Иосип встречался с вами в Титограде, после всего, что вы тут натворили, навлекая на себя подозрения. Заявиться в управление тайной полиции! Болтаться днем по улицам, везде, где вам нравится! Конечно, Титоград не столица, это всего лишь маленький бедный городок, окруженный горами, но и здесь есть люди, которые бывали за морем. Что, если кто-то из них узнал вас? Неужели вы думаете, что я такой дурак, что поверил, будто вы Ниро Вулф, потому что вы пришли в мой дом и сказали мне это? Меня бы уже давным-давно не было в живых, если бы я был столь неосторожен. Однажды — это было прошлой зимой — дядя показал мне вашу фотографию в американской газете, и я вас сразу узнал. В Титограде есть и другие люди, которые могут вас узнать, но нет, вы идете прямо к Госпо Стритару и говорите ему, что вы Тоне Стара из Галичника!

— Я приношу извинения, — жестко сказал Вулф, — если я подверг вас опасности.

Данило отмахнулся:

— Не в этом дело. Русские знают, что я получаю деньги от Белграда, а Белград знает, что я получаю деньги от русских, причем и те и другие знают, что я связан с Духом Черной горы, поэтому ваше поведение для меня не опасно. Я ускользаю из пальцев, как ртуть — или грязь, как они думают. Но не Йосип Пашич. Если я устрою ему встречу с вами в Титограде, и по несчастной случайности… нет. В любом случае, он не может прийти. И потом, что он вам скажет? Если бы он знал… Да, Мета?

Дверь открылась, и в проеме возникла миссис Вукчич. Она подошла к мужу и что-то сказала. Данило поднялся; мы с Вулфом последовали его примеру.

— Я сказал жене, кто вы, — сообщил Данило. — Мета, это мистер Вулф и мистер Гудвин. Я не вижу причины, почему бы тебе не пожать им руку. — Ее рукопожатие было твердым и дружественным. Данило продолжал: — Я знаю, джентльмены, что, как и мой дядя, вы привыкли к утонченным блюдам и деликатесам, но я могу предложить только то, что у нас есть, в крайнем случае, хлеб.

Ужин оказался приятным. Между Вулфом и мной на столе стояла электрическая лампа под большим розовым абажуром, поэтому мне приходилось поворачиваться, чтобы его увидеть, но это было не так сложно. Миссис Вукчич была великолепной хозяйкой. Ни Вулф, ни Данило не обращали никакого внимания на то, что я не понимаю ни слова из их разговора, но Мета относилась к этому иначе и то и дело поворачивалась ко мне, как бы включая меня в их беседу. Я вспомнил про обед, который Лили Роуэн давала у «Рустермана» и где одним из гостей был эскимос, и старался припомнить, была ли она к нему так же внимательна, как миссис Вукчич ко мне. Но ничего не мог вспомнить. Наверное, потому, что сам совершенно не обращал на него внимания. Я решил, что, если когда-нибудь вернусь в Нью-Йорк и буду приглашен на обед, где будет присутствовать какой-нибудь эскимос, я буду улыбаться ему каждые пять минут.

Тушеная баранина таяла во рту, редис был свежим и крепким, но самым вкусным оказался хлеб, испеченный миссис Вукчич в виде булок, широких и длинных, как моя рука. Мы съели две штуки, и я воздал им должное. Масла не было, но можно было макать хлеб в подливку, а когда она кончилась, то с яблочным джемом булки были еще вкуснее. В итоге я только выиграл, не принимая участия в разговоре, потому что мог без помех предаваться чревоугодию и обмениваться взглядами с Метой, да и Вулф позже сказал мне, что их разговор за столом был беспредметным.

После ужина подали кофе — по крайней мере, таково было предположение Вулфа, когда я спросил его, что это. Мы прихлебывали странное пойло из аляповатых желтых чашек, когда Данило неожиданно встал и быстро вышел, закрыв за собой входную дверь. Учитывая дальнейшие события, наверное, этому предшествовал какой-то сигнал, хотя я ничего не заметил. Данило отсутствовал минут пять. Затем, войдя в дверь, он широко распахнул ее, и до нас донесся холодный ветер. Данило сел, положил на стол сверток в мятой темной бумаге, взял свою чашку и залпом допил кофе. Вулф что-то спросил у него, очень вежливо. Данило поставил чашку, развернул сверток и положил на стол между собой и Вулфом. Я уставился на предмет, лежавший на бумаге. Несмотря на хорошее зрение, я не сразу поверил своим глазам. Это был человеческий палец, отрезанный у основания.

— Надеюсь, это не десерт, — сухо сказал Вулф.

— Мы могли бы отравиться, — заявил Данило. — Он принадлежал этому крысенку, Жубе Биличу. Мета, дорогая, можно мне еще горячего кофейку?

Хотя Мета не подала вида, что появление отрезанного пальца на обеденном столе ужаснуло ее, она здорово перепугалась. Это особенно бросилось в глаза, когда она, наполнив чашку мужа, отнесла кофейник на печку, даже не предложив кофе кому-либо из гостей, что было на нее не похоже.

Когда Мета села на место, Вулф заговорил:

— Впечатляюще сработано, Данило. Разумеется, вы ждете от меня вопроса — и я его задам. Где все остальное?

— Там, где никому не найти, — резко ответил Данило, прихлебывая из чашки. — Сами знаете, это не черногорский обычай — извещать таким образом о казни. Русские несколько лет назад впервые ввели его здесь, и он прижился.

— Все же меня это поразило. Я имею в виду казнь, а не палец. Полагаю, что вы, покинув нас, известили кого-то о том, что Жубе околачивается в окрестностях, и отдали приказ его устранить.