— …Меня беспокоит только один момент, — продолжал он. — Одна фраза. К сожалению, она проходит через весь ваш текст. Вы говорите: «Тайнол обладает натуральной элегантностью шерсти». Поскольку речь идет о синтетике, это может вводить людей в заблуждение. Боюсь, что, если мы оставим эту фразу, с Федеральной торговой комиссией хлопот потом не оберешься.

— Не понимаю, — сказала Эмили. — Если я скажу, что у вас терпение как у святого, это же еще не значит, что вы святой.

— А-а. — Он с улыбкой откинулся на спинку стула. — Но если я скажу, что у вас глаза как у проститутки, кое-кто наверняка поймет неправильно.

Они смеялись и болтали дольше, чем требовали интересы дела, и при этом трудно было не заметить, что его взгляд с удовольствием скользит по ее ногам и фигуре, снова и снова останавливается на ее лице. Ей было тридцать девять, но под этим взглядом она ощущала себя гораздо моложе.

— Это ваша дочь? — спросила она о фотографии. Он смутился:

— Нет, это моя жена.

Сказать на это «простите» или что-то в этом роде означало бы только усугубить неловкость.

— Очень милая, — проговорила она и сразу засобиралась.

— Мне кажется, проблемное слово здесь «натуральной», — сказал он, провожая ее до дверей. — Если вы придумаете, чем его заменить, я думаю, проблема будет снята.

Она пообещала постараться, и, пока лифт опускал ее в привычную реальность, Эмили скорректировала свои фантазии: он жил не в Коннектикуте, а в нью-йоркском Ист-Сайде, в пентхаусе, где эта красотка весь день охорашивалась и морщила губки то перед одним, то перед другим зеркалом в ожидании его возвращения.

— Мисс Граймз? — раздался его голос в телефонной трубке через несколько дней. — Это Говард Даннингер. Могу я пригласить вас на ланч?

За бокалом вина в «прекрасном» французском ресторане, как она назвала его про себя, Даннингер первым делом сообщил, что он фактически не женат: три месяца назад они расстались.

— «Расстались» — это такой эвфемизм, — заметил он. — А на самом деле она меня бросила. Не из-за другого мужчины, просто устала от меня и захотела пожить свободной жизнью. Что ж, ее можно понять. Мне пятьдесят, ей двадцать восемь. Когда мы поженились, мне было сорок два, а ей двадцать.

— Но вы по-прежнему держите ее фотографию на столе. Да вы романтик!

— Скорее, трус. Все наши сотрудники так к ней привыкли, что, если я ее уберу, они сильно удивятся.

— И где она сейчас?

— В Калифорнии. Она решила, что нас должно разделять максимальное расстояние.

— У вас есть дети?

— Только от первого брака. Два сына. Они уже взрослые.

Смакуя салат с французской булочкой и поглядывая на хорошо одетых, утонченных посетителей за соседними столиками, Эмили поняла, что переспать с Говардом прямо сейчас не составит никакого труда. Ханна к ее отсутствию отнесется спокойно, ну а юрисконсульт компании «Нэшнл карбон» волен распоряжаться своим рабочим временем по собственному усмотрению. Они оба достигли того уровня, когда мелкими обязанностями можно пренебречь.

— Когда вам надо вернуться на работу, Эмили? — спросил он, и в этот момент официант поставил рядом с ее кофе посверкивающий боками фужер с коньяком.

— Не имеет значения. В любое время.

— Это хорошо. — Он прикусил тонкую нижнюю губу, что, вероятно, являлось у него признаком смущения. — Я так много говорю, а вы в основном молчите. Расскажите о себе.

— Вроде как и не о чем рассказывать.

Но на поверку вышло иначе: ее автобиография, отредактированная и местами усиленная для пущего драматического эффекта, казалось, не имеет конца. Она говорила, когда он вывел ее на ярко освещенный тротуар и усадил в такси и когда они выходили из машины, остановившейся перед его домом. Она умолкла только в лифте, но не потому, что закончила, а потому, что почувствовала: сейчас лучше помолчать.

Он жил не в пентхаусе, и вообще квартира оказалась вовсе не такой шикарной, как она рисовала ее в своем воображении. Выдержанная в синих, коричневых и белых тонах, пахнущая кожей, квартира, в сущности, была обыкновенная, разве что пол накренился под опасным углом, когда она села после любезного приглашения, за которым последовало столь же светское предложение выпить. Не успел он усесться рядом на кушетке, как они тут же дали волю рукам, и городской шум, долетавший до девятнадцатого этажа, сразу заглушило их учащенное дыхание; когда же он повел ее в спальню, это был словно давно ожидаемый и вполне заслуженный выход в царство воздуха и света.

Говард Даннингер до краев заполнил ее жизнь. Он был привлекателен, как Джек Фландерс, но без его пугающей зависимости; он от нее ничего не требовал, как Майкл Хоган; а что касается его подвигов в постели, то тут в поисках сравнений Эмили пришлось вернуться аж к Ларсу Эриксону.

Первые недели они встречались у него, но так как здесь все напоминало ему о жене, в конце концов предпочтение было отдано ее квартире. Отсюда она быстрее добиралась до работы, но было и еще одно, более тонкое преимущество: когда она приходила к нему в качестве гостьи, возникало ощущение неустойчивости, временности их связи; когда же он приходил к ней, тут уже можно было говорить о серьезности отношений. Или нельзя? Чем больше она размышляла на эту тему, тем отчетливее понимала, что данный аргумент легко вывернуть наизнанку: будучи гостем, он всегда мог встать и уйти.