Хотя алкоголь ее пугал, без изрядной порции пива на не могла днем уснуть, а это был хороший способ убить время. И вот однажды после такого дневного забытья она сидела на кровати, уставившись на батарею пустых банок из-под пива на полу, и ее впервые посетила мысль о наступающем безумии. Если бы ее сейчас спросили, какой сегодня день, или месяц, или год, она бы сказала: «Дайте подумать». И в этой серой мгле за окном она бы затруднилась распознать время суток. Еще хуже было то, что ее сны заполнили неумолчные голоса из прошлого, и даже наяву они продолжали звучать в ее голове. Она кинулась проверить, заперта ли входная дверь. Слава богу, никто к ней не войдет, в этом маленьком мирке она может чувствовать себя в безопасности. Она так долго стояла с кулаком во рту, а потом открыла телефонный справочник и, полистав страницы, нашла справочную службу по душевным расстройствам. Она набрала номер и ждала до одиннадцатого гудка, но трубку так и не сняли. Тут она сообразила, что нынче воскресенье. Придется подождать.

— Эмили, нельзя все время сидеть дома, надо хотя бы изредка кого-то видеть, — часто повторяла ей Грейс Тэлбот.

Когда-то она тоже работала в «Болдуин эдвертайзинг», пока не нашла работу получше в более крупном рекламном агентстве. Грейс Тэлбот, ее единственную подругу, даму желчную, с ястребиным профилем, трудно было назвать приятным человеком, но, по крайней мере, они встречались раз в неделю в ресторане, и это было все же лучше, чем ничего.

Особенно сейчас. Эмили уже почти набрала ее номер и вдруг поняла, что ей нечего сказать. В самом деле, не скажешь же: «Грейс, кажется, я схожу с ума», если ты не хочешь выглядеть последней идиоткой.

— Алло?

— Привет, Грейс. Это Эмили. Я звоню… без всякого повода, просто поболтать.

— Ну что ж… хорошо. Как у тебя дела?

— Да вроде ничего, вот только эти воскресенья в Нью-Йорке меня угнетают.

— Да? А я обожаю воскресенья. Утром часами валяюсь в постели в компании с «Таймс», коричными тостами и бессчетными чашками чая, днем гуляю в парке или иду в кино или ко мне заглядывает кто-то из друзей. Это единственный день недели, когда я по-настоящему чувствую себя самой собой.

Возникла пауза, во время которой Эмили пожалела о том, что позвонила. Она первая прервала молчание:

— И что ты делала сегодня?

— Сегодня я выпила с друзьями. Джордж и Майра Фокс. Я тебе про них рассказывала. Он пишет рекламные аннотации для книжек в бумажной обложке, а она коммерчески успешная художница. Милейшие люди.

— Мм… Я позвонила просто узнать, как твои дела и… э-э… чем ты занимаешься. — С каждым сказанным словом она ненавидела себя все больше. — Извини, если я не вовремя и вообще.

Новая пауза.

— Эмили? — наконец отозвалась Грейс Тэлбот. — Знаешь, что я тебе скажу? Напрасно ты играешь со мной в прятки, и с собой тоже. Думаешь, я не понимаю, как ты одинока? Такое одиночество — это преступление. Послушай меня. Джордж и Майра приглашают несколько человек к себе в пятницу вечером. Хочешь пойти со мной?

Вечеринка. Она уже и не помнила, когда в последний раз ходила на вечеринку. До пятницы оставалось каких-нибудь пять дней.

Всю неделю она ни о чем другом не могла думать. И когда пятница наступила, не было в мире важнее дел, чем правильно одеться и привести волосы в порядок. Она остановила свой выбор на простом черном платье (могла ли она забыть слова Говарда Даннингера, сказанные о Линде: «На ней было простенькое черное платьице»!) и прическе с одним локоном, красиво падающим на глаз. Она осталась собой довольна. А вдруг там окажется седеющий, приятного вида мужчина ее возраста или постарше, который скажет: «Эмили, расскажите о себе…»

Но это трудно было назвать вечеринкой. Восемь или десять приглашенных словно приклеились к своим стульям в гостиной Фоксов. Все друг друга знали и сидели со скучающими, кислыми лицами, попивая дешевое винцо из миниатюрных стаканчиков. Свободных мужчин не наблюдалось. Эмили и Грейс, сидевшие отдельно от общей группы, не принимали никакого участия в беседе, пока Майра Фокс не поспешила к ним на помощь, после чего многие любопытные головы повернулись в их сторону.

— Я тебе рассказывала о Труди? — спросила хозяйка у Грейс. — Это наша соседка по этажу. Она обещала присоединиться к нам попозже, так что вы еще можете познакомиться, но прежде ты должна кое-что про нее узнать. Труди — это нечто. Она…

На этом месте ее прервал Джордж Фокс с бутылкой вина наготове, причем услышали его решительно все присутствующие:

— Труди возглавляет клинику женской мастурбации.

— Джордж, никакая не клиника. Просто студия.

— Ну, пусть студия. У нее женщины всех возрастов, в основном, насколько я понимаю, за сорок, с которых она берет приличные деньги. Классы собираются в студии. Для разогрева они исполняют современные танцы, естественно а-натюрель, а затем приступают к… рукоприкладству, если можно так выразиться. Видите ли, Труди не относится к мастурбации как к убогому заменителю настоящего акта. Для нее мастурбация — это образ жизни, своего рода манифест радикального феминизма. Кому нужны мужчины?

— Не верю, — сказал кто-то.

— Не верите? Тогда дождитесь ее прихода и спросите сами. Она обожает водить гостей в свою студию.

И вскоре Труди действительно появилась. Не просто появилась — это был выход. Первая оторопь была связана с ее обритой головой — казалось, перед тобой красивый, совершенно лысый мужчина лет сорока, — а затем в глаза бросалась одежда: мужская, малинового цвета нижняя майка, под которой топорщились соски неразвитой груди, и выбеленные джинсы с аппликацией на причинном месте в виде большой желтой бабочки. Какое-то время она потусовалась, сильно затягиваясь сигаретой, что подчеркивало ее впалые щеки и выпирающие скулы, а когда кое-кто засобирался домой, она обратилась к гостям: