— Говард, — сказала она как-то ему, когда они лежали в постели перед отходом ко сну. — Знаешь, мне жаль, что ты не видел Сару в лучшие времена, до того как все пошло прахом. Она была очаровательной.

— Мм… — отозвался он.

— Очаровательной, деятельной, с живым умом. Это может прозвучать глупо, но мне кажется, что, если бы ты знал ее прежнюю, это помогло бы тебе лучше понять меня.

— Да? По-моему, я знаю тебя достаточно хорошо.

— Ошибаешься.

— Мм?

— Ты меня не знаешь. Мы же почти не разговариваем.

— Ты шутишь? Эмили, мы только и делаем, что разговариваем.

— Ты не желаешь ничего слышать о моем детстве.

— Глупости. Я уже все знаю про твое детство. Тем более все они более или менее похожи.

— Как ты можешь? Только ограниченный, совершенно бесчувственный человек может говорить такое.

— О'кей, о'кей, о'кей, — пробормотал он сонным голосом. — Расскажи мне про свое детство. Что-нибудь душераздирающее.

— Фу! — Она откатилась от него подальше. — С тобой невозможно разговаривать. Ты неандерталец.

— Мм…

В другой раз, когда они возвращались в сумерках после загородной прогулки, она его спросила:

— Почему ты так уверен, что у нее был цирроз печени?

— Я просто сказал, что, с учетом того, сколько она пила, это более чем вероятно.

— А как же тогда эта темная история с ее падением? И звонком из полиции? И словами Тони «Они полагают, что я убил свою жену»? А ведь он и вправду убил. Напился и в приступе ярости ударил ее стулом или что-то в этом роде.

— Тогда почему они его не арестовали? Если бы у них были какие-то улики, они бы его арестовали.

— Улики можно скрыть.

— Дорогая, мы уже сто раз это обсуждали. Это один из тех случаев, когда правды мы никогда не узнаем. Жизнь так устроена.

Мимо проплыли старые амбары, потом пригородные постройки, потом потянулся Бронкс, и только когда впереди показался мост Генри Хадсона, она наконец изрекла:

— Ты прав.

— По поводу чего?

— Жизнь так устроена.

Про Говарда, при всей ее любви, какие-то вещи ей не дано было узнать. Порой у нее возникало ощущение, что рядом с ней незнакомец.

На работе дела складывались не очень удачно. В последнее время Ханна Болдуин почти перестала приглашать Эмили на ланч — теперь более молодая сотрудница составляла ей компанию, — не называла ее душкой, а выйдя из кабинета, не пристраивала свою массивную, красиво обтянутую ляжку на краю ее стола, и вообще не щебетала с ней часами в рабочее время, как прежде. Теперь она награждала ее «странными взглядами» (так Эмили описывала их Говарду), оценивающими и не вполне дружелюбными, и временами придиралась к тому, как ее подчиненная исполняет свои обязанности.

— Этот рекламный пакет никуда не годится, — могла она отозваться о материалах, над которыми Эмили проработала несколько дней. — Лежит у тебя на столе мертвым грузом. Нельзя ли в него вдохнуть немного жизни?

Когда вышел буклет и там в фамилии шведского импортера одна гласная оказалась без умлаута, Ханна во всем обвинила ее, Эмили. А когда в типографию пошла реклама компании «Нэшнл карбон» и там после слова «тайнол» были пропущены слова «еще не запатентован», Ханна схватилась за голову так, словно произошла катастрофа.

— Ты себе представляешь, какими судебными последствиями это может нам грозить? — восклицала она.

— Ханна, все обойдется, я уверена, — пыталась Эмили ее успокоить. — Я хорошо знаю юрисконсульта из «Нэшнл карбон».

Ханна посмотрела на нее с прищуром:

— «Хорошо знаю»? Это как понимать?

Эмили почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

— Это значит, что мы друзья.

Последовала долгая пауза.

— Приятно иметь друзей, — наконец заметила она, но какое все это имеет отношение к миру бизнеса?

Когда в тот же день за ужином Эмили рассказала Говарду про этот эпизод, он отреагировал спокойно:

— Судя по всему, у нее менопауза. От тебя тут мало что зависит. — Он отрезал кусок стейка и основательно прожевал его, прежде чем проглотить. А потом сказал: — Почему бы тебе не бросить все это к чертовой матери? Ты спокойно можешь не работать. Без этих денег мы проживем.

— Нет, нет, — поспешила сказать она. — Все не так плохо. Я пока не готова уйти.

Позже, моя на кухне посуду, пока Говард наливал себе послеобеденную рюмашку, она вдруг испытала неудержимое желание поплакать у него на груди. «Без этих денег мы проживем». Он сказал это так, словно они были мужем и женой.