— Алина, — обратился он к ней, — я намерен сказать, что верю вам. Может быть, я глуп, но, по-моему, все наши неурядицы оттого, что вы хотите идти своим собственным путем, а я — своим. Пути наши не во всем совпадают, это верно. Но вам следовало бы уступить мне: выходите за меня замуж, и покинем Маризи. Поедем в Париж, Вену, куда угодно. Здесь мы провалили дело. Давайте уедем. Поедете?

— А как же Виви? — воскликнула Алина.

— Мы можем взять ее с собой.

Наступила тишина, потом Алина сказала:

— Нет, я этого не сделаю. Мой дорогой Стеттон, вы же так терпеливы! Дайте мне чуть больше времени. Двое из богатых молодых мужчин в городе уже заглотнули приманку; еще месяц, и мы можем ехать. В самом деле, вы должны потерпеть еще немного; смешно пускать на ветер все, чего я уже успела здесь добиться.

— Тьфу, пропасть, я и так уже жду слишком долго!

— Ну, это совсем еще не долго. Будьте терпеливы.

Возможно, вы думаете, что мне это промедление ничего не стоит. Так вот, я просто не хочу показывать вида, вот и все. Только, дорогой мой друг, вам следовало бы знать: такая женщина, как я, ничего не обещает мужчине, если не… если не…

— Так что ж, — нетерпеливо поторопил ее Стеттон, — если не…

— Если она не любит его.

Стеттон сразу подвинулся к ней поближе и обхватил ее руками.

— Скажите еще раз, — забормотал он, целуя ее.

— Я люблю вас, — вполголоса ласково сказала Алина.

— Еще, — приказал Стеттон.

— Я люблю вас.

— Ах, — вскричал молодой человек, затрепетав от радости, — и я люблю вас! Боже мой! Это заставляет меня сходить с ума при одном только взгляде на вас, а уж когда я, как сейчас, держу вас в своих объятиях… ах! — Его голос вдруг охрип. — И вы просите меня подождать! Ну как я могу?

— Это же легко, если вы любите меня.

— Вы ошибаетесь; есть кое-что, весьма затрудняющее ожидание. А вот вам в самом деле легко заставить меня делать все, что вам угодно.

— А разве я этого не достойна? — улыбнулась Алина, надежно заключенная в его объятия.

— Тысячу раз! — экстатически вскричал ослепленный молодой человек. Воистину, ее ласка сводила его с ума.

Когда она была в таком настроении, точнее сказать, позволяла себе быть такой, она возбуждала его каждым своим движением, даже простым прикосновением пальца. И ее замечательные голубые глаза, когда она, глядя на него, позволяла им светиться нежностью и обещанием любви, разжигали в нем пожар.

Они поговорили еще немого — разговор состоял по большей части из пылких восклицаний Стеттона и мелких нежностей со стороны Алины.

Мало-помалу, уладив таким образом вопрос будущего, она повернула разговор к настоящему. И вдруг — Стеттон в жизни не смог бы объяснить, как это вышло, — он обнаружил, что интересуется, не нужны ли ей деньги.

— Кто же задает женщине такие вопросы? — вскричала Алина, смеясь. — Глупый! Вы должны знать, — она похлопала его по щеке, — что нет такой женщины, — она похлопала его по другой щеке, — которая не нуждалась бы в деньгах.

Они оба засмеялись, и Стеттон опять обнял ее.

— Сумасбродным такое заявление не назовешь, — объявил он, целуя ее. — Я сегодня же пойду в банк и, если там еще что-нибудь осталось, пришлю вам.

Вскоре после этого в комнату вошла Виви, и Стеттон, поприветствовав ее поклоном, готов был уже удалиться.

Девушка в компании юных представителей городского общества собиралась покататься на коньках и санях с южных холмов Маризи. Щеки ее румянились, глаза блестели юностью и здоровьем. И Стеттон залюбовался ею.

Он даже остался еще чуть-чуть поговорить, прежде чем наконец ушел.

Не успела дверь за ним закрыться, как Алина вскочила на ноги с возгласом облегчения.

— Подойди, Виви, — крикнула она, — ты должна помочь мне. Уже полдень — у меня остался только час, — я думала, он никогда не уйдет.

— Тише, если ты собираешься выйти за него замуж… — улыбаясь, сказала Виви.

— О боже! Вот тогда и… Но пойдем, я не могу ждать ни минуты.

И она потащила девушку вверх по лестнице.

Судя по вниманию, проявленному к туалету, Алина готовилась к какому-то из ряда вон выходящему событию. Виви и Корри, новая горничная, сражались с копной золотых волос минут тридцать, прежде чем владелица их была удовлетворена.

Выбранное накануне платье, которое она собиралась надеть, лежало на постели. Это было творение Монсарда из черного шифона и бархата, с простыми эллинскими линиями, не скрывавшими, впрочем, и налет моды: такая тонкость встречается в одежде лишь немногих женщин, подчеркивая их личность. Наконец волосы были уложены. Алина послала Виви вниз, спросить Чена, точно ли выполнены ее инструкции относительно ленча.

— Скажи ему, если хоть что-нибудь не сделано, я сниму с него голову, — пригрозила мадемуазель Солини.