Отвинтив восьмую пробку и положив ее в сумочку, Ванюшка позволил себе минуту отдохнуть. Снег шел по-прежнему споро. Стараясь меньше наследить, Ванюшка перекатился боком в сторону от грузовика. На снегу получился странный широкий отпечаток, который быстро покрывали падающие с неба снежинки. Иван стал катиться дальше в сторону церкви. У наружных дверей он остановился.

– Иди внутрь, - сказал из темноты Генька, - а я запру замок и заберусь по веревке.

Это было кстати. Ванюшка настолько промерз и руки его так плохо слушались, что залезть по веревке в окно, наверное, не смог бы. Он вошел в церковь.

Генька навесил снаружи ржавый замок, запер его и, стараясь делать валенками не очень глубокие следы на снегу, стал продвигаться к веревке, спущенной из окна. Как только он влез, Лешка втянул веревку наверх.

– А ведь взрослый в это окошко не протиснется, - вдруг заметил он. И без всякой логики добавил: - А я думал, стрелять придется.

– Ладно, - сказал Ванюшка, - пронесло. Я все-таки здорово разволновался, когда вышел этот, с фонариком. Думаю, хоть бы пистолет был, тогда не страшно. А то подойдет к грузовику, где я пробку отвинтил, заметит масляное пятно на снегу и стрелять в меня начнет. Потом я сообразил, что шофер вышел без винтовки. Хотя, может, у него в кармане револьвер был.

Генька промолчал. О своих мыслях и переживаниях он не счел нужным распространяться.

Ребята спустились в подземелье, тщательно закрыв за собой плиту. Николай и Григорий спали. Не спала только мама Люся: она волновалась за ребят. Ей сказали, что наверху "все нормально".

Утром ребята, утомленные ночными событиями, немного проспали. А когда осторожно вылезли во внутреннее помещение церкви, услышали близкую артиллерийскую стрельбу, шум моторов и яростные крики на немецком языке. Поднявшись к окну, мальчики увидели, как водители бегали вокруг машин и что-то орали друг другу. Офицеры кричали на солдат и отдавали какие-то распоряжения. Четыре последних в колонне грузовика, у которых Ванюшка не вывернул пробок, натужно ревели, пытаясь спихнуть мешавшие им выехать передние машины, но это им не удавалось. Снег уже не шел, ударил морозец, и грузовики скользили на заледеневшем подъеме.

Неожиданно на площади разорвался снаряд, за ним сразу еще один. Немцы бросились от машин врассыпную.

– Смотрите!
– зашипел Генька.
– Нечаево горит!

Он показывал на окно, выходившее на противоположную от площади сторону. За лесом, там, где было Нечаево, поднималось огромное облако черного дыма.

– Что же там с моими?
– горестно прошептал Генька.
– Хоть бы в Микрюковский враг ушли!

С чердака высокого деревянного дома застрочил немецкий пулемет. Он бил через площадь в сторону шоссе на Рогачево. С шоссе в ответ раздались одиночные выстрелы и автоматные очереди.

Лешка молча положил на край окошка снова принесенную винтовку, прицелился и выстрелил в чердачное окно. Пулемет смолк.

На площадь выскочили три танка "Т-34". За башнями сидели бойцы в белых комбинезонах. Танки притормозили, и бойцы спрыгнули на снег. Они начали осторожно приближаться к избам. Танки двинулись в дальний конец села.

– Не высовывайтесь, - предостерег ребят Лешка, - а то получите пулю от своих!

Но Генька все-таки посмотрел еще раз в окно.

– Рыжий!
– заволновался он.
– Тот, кто убил дедушку Илью!

На крыльце, подняв руки, появились пять или шесть немецких солдат. Их конвоировали сзади двое наших автоматчиков в белом. Один из них был Ванюшкиным знакомцем - Сергеем, но Генька этого не знал

– Смотрите! Вон рыжий, справа!
– волновался Генька.

– Отойди от окна!
– Лешка силой оттащил Геньку в сторону.
– Еще примут тебя за немца! А рыжий никуда не денется. Мы нашим все расскажем.

– Пойдемте вниз!
– глухо сказал Ванюшка.
– Обрадуем маму и наших бойцов.

Выстрелы в Дорошеве смолкли.

ЭПИЛОГ

На Рогачевском кладбище перед двумя скромными, расположенными рядом могилами остановились мужчина и мальчик лет четырнадцати. Мужчина положил на могилы цветы и долго стоял молча. Мальчик тоже молчал. Наконец мужчина заговорил:

– Один из них был капитаном первого ранга, другой - плотником, оба были удивительно чистыми, хорошими людьми. Все, с кем они общались, получали от них частицы добра, честности и чувства ответственности за то, что происходит вокруг нас.

Со мной они тоже щедро делились добротой и душевной теплотой. И воспоминания об этих людях - самые светлые воспоминания моего детства.

– Отец, - сказал сын, - ты извини, но я помню, что все мужчины нашего рода, кроме тебя, погибли в первые два года войны с фашистами. Мой дед испытывал первые "катюши" и взорвал себя вместе с ними, когда оказался в окружении. Один твой дядя сгорел в танке под Ленинградом, другой остался лежать в сталинградской земле, а его единственный сын похоронен на перевале в горах Кавказа. Ты сам в моем возрасте оказался на фронте здесь, в этих местах, и тоже мог погибнуть. Я часто думаю, отец, что у тебя и твоих товарищей не было детства. Вместо детства была война. Ты же рассказывал, в какие "детские игры" пришлось играть тебе и твоим сверстникам в сорок первом году...