Ведь Климрод не придерживался никакой хронологии, не соблюдал временной последовательности. В тот период жизни, когда, по словам Тарраса, Реб действительно принял решение, касающееся цели всей его деятельности, у него просто-напросто возникла потребность вернуться к некоторым эпизодам своего прошлого под влиянием нахлынувших воспоминаний или каких-то поездок.

В 1979 году Анри Хаардт еще жил во французских владениях на Антильских островах и руководил небольшой фирмой, сдающей парусники с экипажами внаем туристам, желающим совершить путешествие по Карибскому морю.

— Ни о ком в жизни я не жалел так, как о нем, — с улыбкой рассказывал он Диего, — Если бы этот странный человек, — Хаардт показал на Реба, — захотел остаться поработать со мной, вместе мы сколотили бы колоссальное состояние.

— На контрабандной торговле сигаретами? — спросил, тоже улыбаясь, Реб. Разговор шел по-французски, который Диего понимал уже лучше, но еще не настолько хорошо, как ему хотелось бы.

— Великолепно, на сигаретах! С ума сойти, сколько можно заработать! Кстати, я это уже проделал однажды. В свое время наторговал на миллиард франков — старых, конечно. Кстати, я с ними быстренько распрощался.

— И мое присутствие что-нибудь изменило бы?

— Бесспорно, я уверен в этом, — ответил Хаардт, призвав Диего в свидетели. — У него есть то, чего мне не хватает: голова, хотя он выглядит мальчишкой. Но какая голова, Бог ты мой!

— Que sorpresa! [64] — сказал Диего. — Вы меня удивляете, mucho, mucho [65] .

Француз уставился на потертые холщовые брюки и старую рубашку Реба Климрода.

— Странно, — сказал он. — Но что касается мозгов, то голову даю на отсечение, так или иначе ты станешь известным.

— Я тоже уверен в этом, — поддакнул Диего на английском. — И даже знаю, кому он уже известен. Торговцу гамбургерами в Гринвич Виллидж. Он — фанат Реба и никогда не берет с нас денег.

Хаардт рассмеялся. Не такая известность имелась в виду, сказал он, и пригласил обоих гостей на обед. Он был женат и уже пять раз дедушка, дела его шли неплохо, если не замечательно. Банки ненавидели Хаардта из-за каких-то темных историй с закладными и ссудами, но он любил свою жизнь такой, как она сложилась, какой всегда была; любил жить на море и, слава Богу, если отставить банки в сторону, старел без печали. Он поднял стакан с креольским пуншем.

— Выпьем за здоровье таких, как мы, неудачников, которые тем не менее не грустят!

Незадолго до этого клиентом Анри Хаардта оказался богатый французский турист по имени Поль Субиз; обращаясь к нему, все говорили «господин президент» по той простой причине, что он был министром в Париже. Случилось так, что у этого самого Субиза оказались свои интересы в банке, где терпеть не могли бывшего сигаретного контрабандиста из Танжера…

— Вы будете смеяться, месье, — рассказывал позднее Хаардт Джорджу Таррасу, когда его фонд заключил с французом очень выгодный контракт на туристские путешествия для детей. — Вы будете смеяться, но я даже подумал, нет ли какой-нибудь связи между Ребом Климродом, который, по вашим словам, немного вам знаком, и этим Полем Субизом, проявившим такую невероятную доброту ко мне.

— Это действительно смешно, — ответил невозмутимый Таррас.

Три-четыре дня они прожили в довольно скромной иерусалимской квартире Яэля Байниша, который, хоть и не носил галстука, тем не менее был депутатом кнессета и в скором времени мог стать государственным секретарем. Байниш спросил Реба:

— Ты был в эти дни в Танжере?

— Он таскал меня по рынкам, воняющим мятой, — сказал Диего. — Мы даже посетили его прежний дворец размером три на три на улице Риада Султана в Касбе. Теперь я знаю, где он выучил испанский — на улице эс-Сиагин у какого-то идальго с Кастильских гор, тот уже умер; а затем моя жирная задница удостоилась чести сидеть в кресле, в котором он когда-то пивал чай. Я был взволнован до глубины души, Madre de Dios [66] . Мы даже побывали на маяке у мыса Малабата.

Диего хорошо знал Байниша еще до поездки в Иерусалим в 1979 году или делал вид, что знал. Но он всегда отказывался назвать Таррасу дату, место и обстоятельства их предполагаемого знакомства. Таррас мало знал о Байнише, а Сеттиньяз и подавно. Ньюйоркец же убежден, что Байнишу всегда было известно, что, почему, где и как делал Климрод; он считает, что этих двух людей связывали долгие отношения, и прежде всего это касается «сети Джетро», которую Байниш как эксперт, наверное, помогал создавать. В таинственной телеграмме 1956 года, предупредившей Реба о неизбежном нападении в Суэцком канале, он усматривал неопровержимое доказательство прочности и давности этих отношений.

В Израиле Реб отыскал кое-какие следы своего пребывания здесь в 1945 — 1946 годах и, самое удивительное, встретил ирландца из Ольстера по имени Парнелл; Джеймсу Парнеллу было тридцать три года, и раньше он служил в английской армии в Палестине. Этот Парнелл и рассказал Диего в присутствии Реба, которого это забавляло, об обстоятельствах нападения на полицейский пост в Ягуре 1 марта 1946 года. Никто не удосужился объяснить Диего, во имя чего Парнелл и Байниш все эти годы поддерживали связь. Теперь Парнелл стал журналистом.