И она с душераздирающим воплем упала на кушетку, сестры бросились к ней, стали обнимать и целовать ее, и опять полились слезы, поцелуи, нежности, только теперь уж меня, слава богу, оставили в покое: ненавижу сентиментальные сцены.

– Обманула, обманула!
– передразнил я ее.
– Зачем же вы тогда болтали о богатстве? Отвечайте, есть у вас деньги или нет?
– Тут я добавил несколько крепких выражений (я их здесь не привожу), потому что не помнил себя от ярости.

– Клянусь спасением души!
– воскликнула матушка, становясь на колени и прижимая руки к груди.
– Во всем этом жестоком мире у меня нет ни гроша!

– Так зачем же вы, сударыня, рассказываете мне дурацкие басни о своем богатстве, когда вам прекрасно известно, что вы и ваши дочери - нищие? Да, сударыня, нищие!

– Мой дорогой мальчик, но разве нет у нас дома и обстановки и ста фунтов в год? И разве нет у тебя талантов, которые помогут нам всем пережить беду?
– прошептала миссис Стабз.

Она поднялась с колен и, силясь улыбнуться, схватила мою руку и покрыла ее поцелуями.

– Это у вас-то есть сто фунтов в год?
– воскликнул я, пораженный столь неслыханной наглостью.
– Это у вас-то есть дом? Клянусь честью, я лично впервые слышу об этом. Но раз это так, - продолжал я, и мои слова пришлись ей не очень-то по вкусу, - раз у вас есть дом, так вы в нем и живите. А мой собственный дом и мой собственный доход нужны мне самому, я уж как-нибудь найду, что с ними делать.

На это матушка ничего не ответила, но закричала так, что ее наверняка было слышно в Йорке, упала на пол и забилась в ужасном припадке.

* * *

После этого я не видел миссис Стабз несколько дней, сестры же выходили к столу, но не произносили ни слова, а потом тотчас поднимались к матери. Однажды они вошли ко мне в кабинет с самым торжественным видом, и старшая, Элиза, сказала:

– Роберт, мама заплатила тебе за квартиру и стол по Михайлов день.

– Правильно, - отвечал я. Нужно сказать, я неукоснительно требовал деньги вперед.

– Она просила сказать, Роберт, что в Михайлов день мы... мы уедем, Роберт.

– Ага, значит, она решила переехать в свой дом, Лиззи? Ну, что ж, отлично. Ей, наверное, нужна будет мебель, - пускай возьмет, потому что этот дом я собираюсь продать.

И вот так этот вопрос был разрешен.

* * *

Утром в Михайлов день, - за эти два месяца я видел матушку, по-моему, всего один раз: однажды я проснулся часа в два ночи и увидел, что она рыдает у моей постели, - так вот, приходит ко мне утром Элиза и говорит:

– Роберт, в шесть часов за нами приедут.

Раз так, я напоследок велел зажарить самого лучшего гуся (ни до, ни после этого случая я не едал такого славного жаркого, да еще с таким аппетитом), подать пудинг и сварить пунш.

– За ваше здоровье, дорогие сестрицы, - сказал я, - и за ваше, маменька, желаю всем вам счастья. И хотя вы за весь обед не взяли в рот ни крошки, от стаканчика пунша вы, надеюсь, не откажетесь. Ведь он из того самого вина, что Уотерс прислал папеньке пятнадцать лет назад!

Пробило шесть часов, и к крыльцу подкатило щегольское ладно, и правил им - не сойти мне с этого места!
– капитан Уотерс! Из ландо выпрыгнул этот старый мошенник Бейтс, взбежал на крыльцо, и не успел я прийти в себя от изумления, как он уже подводил матушку к коляске. За ней выбежали сестры, наскоро пожали мне руку, матушка влезла в коляску, и на шею ей бросилась Мэри Уотерс, которая там, оказывается, сидела! Потом Мэри принялась обнимать сестер, доктор, бывший у них за выездного лакея, вскочил на козлы, и коляска покатила, а на меня никто даже и не взглянул, как будто я пустое место.

Представьте себе картину: матушка прижимает к груди мисс Уотерс, сестрицы мои расселись на заднем сиденье, капитан Уотерс правит (в жизни не видал такого скверного кучера), я стою у ворот и насвистываю, а у калитки плачет эта старая дура Мэри Мэлони. На следующий день она уехала вместе с мебелью, а я - я попал в ужасную историю, о которой расскажу вам в следующей главе.

Сентябрь. Ободрали как липку

Денег мне батюшка не оставил, но так как я оказался после его кончины владельцем клочка земли, я поручил землю и усадьбу заботам аукционистов и решил немного развеять свое одиночество где-нибудь на водах. Дом мой стал для меня пустыней, - нужно ли говорить, как я тосковал после отъезда дорогой моей родительницы и милых сестер.

Итак, у меня было немного денег наличными, и за усадьбу я надеялся выручить не меньше двух тысяч фунтов. Внешность у меня была очень представительная - эдакий бравый молодец-военный, потому что хоть я и совершенно порвал с офицерами Северных Бангэйцев (после той истории с Уотерсом полковник Кукарекс самым дружеским образом намекнул, что в моих же интересах подать в отставку), я тем не менее продолжал называть себя капитаном, памятуя о преимуществах, которые дает этот чин в городках, куда публика съезжается пить воды.