Через некоторое время набрели на проселок, свернули на него. Сразу стало спокойней па душе: тут уж где-то совсем близко деревня. Вскоре и в самом деле на взгорке увидели несколько белых мазанок. Но, несмотря на утренний час, ни дымка над крышами, ни единого признака жизни не обнаружили.

Решили ночи не дожидаться. Огородами прокрались к ближнему сараю. Там было пусто. Из сарая, оглядевшись, подползли к крайней избе. Кузя приподнялся, заглянул в окно.

– Ни души.

Все трое поодиночке проникли в полуоткрытую дверь. На полу были разбросаны какие-то вещи, рыжий язычок лампады перед образами лизал темноту.

– Ничего не пойму, - развел руками Кузя, - куда все подевались? Эй! Есть

кто-нибудь?

– Ой, лихо нам, лихо...- прохрипел с печи старческий голос.

– Кто тут? Хозяин, вставай, свои мы.

– Я не хозяин.
– Из-за шторки показалось помятое, со всклоченной бородкой, бледное лицо старика.
– Немец хозяин теперь. Ишь чего натворил. И добро все уволок, и людей распугал, и сказал: повесит на суку каждого, кто в колхозе. А мы все в колхозе. Ну, народ в лес и подался. Только я вот, убогий, один. А вы сами-то отколь?

– Солдаты мы, папаша.

– И девка солдат?

– Тоже с нами.

Старик свесился с печи, слезящимися глазами уставился на Инну.

– Сколько те лет-то?

– Восемнадцать.

Старик перекрестился.

– А мамка твоя где?

– В Гомеле.

– Голодные небось? Ребята промолчали.

– В огороде картошка. Копайте сами. Больше нечем угощать. Все обобрал, до последней крохи. Курей порезал. Копайте и уходите - шоссейка рядом, не ровен час опять набежит.

– А вы-то как же, папаша? Может, подать вам чего?

– К ночи старуха придет, она и подаст.

Он сбросил с печи мешок, на котором лежал.

– Копайте, говорят. Проворней только.

Поблагодарили старика и вышли. Кругом было все так же тихо.

– Как на кладбище, - сказал Кузя.
– Куда же все-таки люди ушли? Почему ни один в лесу не попался?

– Лес велик, встретим еще, - отозвалась Инна.
– Мне старого жалко.

– Да-а...

Они забыли про все - про голод, про усталость, про боль. В груди закипало такое чувство, какого еще не испытывали.

– Это ж надо! "Не хозяин я здесь". Лежит человек на сложенной своими руками печи, а хозяином тут немецкий солдат оказывается!

Кузя выругался.

Инна отвернулась.

– Тут и мы виноваты, - решительно заявил Кузя. Слободкин поглядел на него - не ослышался ли?

– Мы, мы!
– убежденно повторил тот.
– Парашютисты! Первая скрипка! Где она, первая? Не слышно ее что-то. Раскидало нас, как котят. Ходим-бродим по лесу, голодные, побитые, костер разжечь и то боимся. Горе...

На Кузю страшно было взглянуть. Сжав кулаки, он глядел в сторону шоссе. Казалось, появись там сейчас немцы - ринется на любые танки хоть с голыми руками.

– Гады, вот гады...- прохрипел он в бессильной злобе.

– Я предлагаю накопать все-таки картошки. Инна неумело начала дергать ботву. Кузя - почему-то рассердился:

– Да не так же, не так!

Инна обиделась, на глазах у нее появились слезы, она отвернулась.

Кузя рассердился еще больше.

– Вот как надо! Вот как!
– Он, отставив раненую ногу в сторону, наклонился и с остервенением ухватился за картофельную ботву пониже, высоко над головой поднял вырванный куст с обнажившимися клубнями.
– Вот так, понимаешь?

Да так и застыл, прислушиваясь к какому-то далекому, едва различимому звуку. Звук приближался быстро, уже через несколько секунд все трое поняли: самолет!

Картофельный куст выпал из рук Кузи. Он отряхнул с ладоней землю, сорвал с плеча автомат. Еще через мгновение шагнул в сторону, лег на спину. Самолет шел точно на деревню, слух не обманул Кузю.

В нарастающем грохоте отчетливо прозвучала дробь Кузиного автомата.

– По мотору бил?
– спросил Слободкин, когда все стихло.

– По мотору.

– Все равно зря. Это если целый батальон строчить будет, кто-нибудь, может, и угодит в щелочку.

– А ты вместо того, чтоб речи произносить, взял бы да попробовал, огрызнулся Кузя.

Стихший было рокот мотора стал нарастать с новой силой.

– Ну, теперь не зевай!
– рявкнул Кузя.

И все трое они повалились в ботву.

Слободкин уже ничего не слышал - ни самолета, ни Кузи. Слова Поборцева возникли почему-то у него в памяти: "Угол упреждения, ясно? Угол упреждения, сила ветра, скорость полета..." И голос собственной ярости: "Ну давай же, давай, растяпа!"