– Эй! Кто там!.. Максимка!..
– закричал неожиданно Курганов, хлопая в ладоши.
– Максимка!.. Шампанского сюда!

У Фени екнуло сердце. Она хотела было убежать, но заколебалась и, наконец, сделала шаг вперед и вошла в эту дымную комнату, куда ей было запрещено показываться.

– Что прикажете, Афанасий Львович?
– проговорила Феня, останавливаясь на пороге.

Но вместо приказания Курганов протянул вперед руки и весело воскликнул:

– А, Фенюша! Иди! Иди сюда! Я уж давно про тебя спрашиваю.

Степанида Егоровна молча положила гитару и, пожав плечами, недовольная, вышла из комнаты.

– Что прикажете, Афанасий Львович?
– снова повторила Феня, опуская глаза и не двигаясь с места.

Ее появление заинтересовало гостей. Начали переглядываться, подмигивать в сторону Курганова и улыбаться, а находившийся тут же в компании татарин в цветной тюбетейке, пивший пиво, грузно поднялся из-за стола и, подойдя к Фене, начал ее рассматривать, повторяя вполголоса - "Хор-руш товар! хоруш товар!"

Курганов взял его за плечи, молча повернул и посадил снова за стол.

– Пей, Хасан, за мое здоровье, а за товарами завтра придешь.

Все захохотали, и смущенный татарин, взявшись снова за пиво, проговорил с усмешкой:

– Скупой караванбаш, аи, бачка, скупой! Все себе берет, гостям ничего не дает...

Феня не обратила внимания на улыбки и шутки гостей и молча дожидалась приказаний Курганова.

– Вот чго, Феня, - сказал Афанасий Львович: - вели Максиму подать шампанское... все давай!., весь кулек!..

А ты позови бабушку да скажи, чтоб непременно пришла.

И сама приходи. Слышишь?

– Я не могу, Афанасий Львович, - прошептала Феня.
– Я лучше здесь, в коридоре, побуду.

– Говорю, приходи! Не придешь, так приведу сам. Да Емельяниха пусть тоже приходит. Никаких отговорок чтоб не было. Понимаешь?

– Тащи сюда всех!
– послышались голоса.
– Хозяйку сюда! Шампанского!

Поднялся веселый крик и смех.

– Ну, живо, Феня!
– командовал между тем Афанасий Львович, беря ее за руку.
– Скажи Степаниде Егоровне, что гости, мол, сердятся. Присылай их обеих!

Не успела Феня повернуться и выйти в коридор, как чья-то холодная костлявая рука схватила ее за волосы и поволокла вперед в темноту. Потом раздалась пощечина. Затем застучали быстрые шаги Фени, молча сбегавшей по лестнице с мокрым от слез и закрытым ладонью лицом.

Поданное шампанское еще больше развеселило гостей; к тому же вернулась Степанида Егоровна, а за нею вошла и сама Емельяниха, надевшая для парада чепец и на плечи большой персидский платок. Она всем приветливо улыбалась и, когда ей наливали вина, отодвигала стакан и говорила.

– Сами кушайте на здоровье, дорогие гости! Благодарю покорно.

– Ну, выпей, бабушка!
– приставал к ней Курганов, пододвигая стакан.

Емельяниха его отодвигала и говорила:

– Сами кушайте, Афанасий Львович!

Курганов снова придвигал стакан:

– Ну, выпей, Емельяновна!

И они продолжали двигать друг к другу стакан до тех пор, пока Курганов не зацепил его рукавом и вино пролилось на скатерть.

– Эх, старая!
– весело воскликнул он и потянулся за новым стаканом.

– Говорю, батюшка: угощать меня - только добро портить.

– Ну, уж теперь не уйдешь! Пей, Емельяновна.

Начались тосты: сперва за Курганова, потом за хозяек, потом за каждого из гостей. Пир разыгрывался не на шутку. Пили уже без разбора - и коньяк и шампанское; окурки бросали куда попало; под столом катались пустые бутылки, вино проливалось на скатерть, и у гитары, переходившей из рук в руки, оборвали струну.

– Да где же, наконец, Феня?
– вспомнил вдруг Курганов.
– Отчего она не пришла? Емельяновна, приведи Феню!

– Ну вот, батюшка, очень она тебе нужна! Знаешь, какая гордячка... На что такая потребовалась?

– Еще расплачется на людях-то, - с неудовольствием добавила Степанида Егоровна.
– Оставьте ее, Афанасий Львович... Вот лучше я вам винца холодненького подолью.

Чарочка моя серебряная,

На златом-то блюдечке постав темная!

вдруг запела Степанида Егоровна, с улыбкой предлагая Курганову чокнуться.

Эх, кому чару пить,

Кому выпивать?

грянули вслед за нею дружные голоса гостей.