Шрифт:
– Афанасий Львович, пожалуйте к себе!
– боязливо настаивала Феня умоляющим голосом.
– А то как бы бабушка не проснулась.
– А черт с ней, с бабушкой, если и проснется!
– небрежно ответил Курганов.
– А это вот духи, - продолжал он спокойно, вынимая из другого кармана флакон, перевязанный голубой лентой.
– Всё выигрыши, Феня! Много я этой дряни выиграл нынче; половину бросил. Налей-ка мне бражки стаканчик!
– Идите, право, к себе, Афанасий Львович, вам завтра вставать рано, умоляла Феня, подавая стакан браги.
Курганов отхлебнул и вытер усы.
– Погоди, Феня... Уйдуг - сказал он, - погоди меня гнать.
Он горько вздохнул и в два больших глотка осушил весь стакан.
– Хорошая брага, - похвалил он, начиная закуривать папиросу и чувствуя, что мысли его постепенно начинают путаться.
– А ты слышала, Феня, как арфистки поют?
– Нет, Афанасий Львович... Где же мне слыхать, я в трактиры не хожу.
– И не ходи. Там всякое безобразие... Лучше, Феня, книжки читай... Я, пока читал, хорошим был человеком...
А это все чепуха... Зло!.. Ты умеешь читать?
– Умею, Афанасий Львович. Меня дядя начал учить.
Без него я бы ничего не знала.
– Молодец дядя!
Наступило молчание. Феня стояла возле стены, опустивши глаза, и дожидалась, когда Курганов уйдет, а тот сидел на ее постели с папиросой в зубах и задумчиво глядел на тусклое пламя свечи, вертя в руках выигранное кольцо.
– Ну, поди, я тебе надену, - вспомнил он про подарок.
Феня не отвечала. Курганов опять замолчал.
Несколько минут он пристально и спокойно созерцал Феню. Ее молодое лицо казалось ему красивым и, главное, свежим, девственным, почти детским; волосы ее были гладко зачесаны назад и сплетены в косу; от всей ее фигуры, от свежего лица, от скромно опущенных глаз веяло юностью, простотой и, как казалось в эту минуту Курганову, самобытной прелестью, и он мало-помалу залюбовался ею.
Он мысленно сравнивал ее лицо с размалеванными лицами арфисток, которых час тому назад угощал в кабинете, слушая их песни и вольную болтовню, а иных даже обнимал и целовался с ними. Ему становилось гадко от этих воспоминаний. Он глядел на Феню и дивился, как мог он находить удовольствие среди тех, кто доступен каждому без симпатии, без любви, даже без уважения. И ему казалось, что он уже давно ненавидит эти лица с подведенными бровями, этот неискренний хохот, это необузданное веселье, весь этот чад продажной любви, из которого он только что выбрался с тяжелой головой и несвязными мыслями.
– Не гони меня, Феня, - ласково обратился к ней Афанасий Львович, и в голосе его дрогнула скорбная нотка.
– Ты меня давно знаешь. Не бойся меня, я не злой человек.
– Что вы, Афанасий Львович! Кто же говорит... Я не боюсь... Сидите сколько угодно.
– А... ты все не про то, Феня! Ты думаешь, что я у вас постоялец, что я твоей Емельянихе деньги плачу, так мне уж и черт не брат! Сижу, мол, где хочу, делаю, что знаю.
Нет, Феня!.. Ты лучше вот что скажи: веришь, что я не злой человек, что я тебе ничего худого не пожелаю? Коли веришь, садись рядом, а я тебе буду рассказывать...
– Рассказывайте, Афанасий Львович; я слушать буду все равно стоя.
– Садись, говорю тебе!..
Курганов быстро поднялся и схватил ее за руку выше кисти. Феня взглянула на него с недоумением и страхом и прошептала:
– Афанасий Львович!.. Пустите, ради господа!..
– Я с тобой попросту говорю, а ты все дичишься. Ну, бог с тобой! упрекнул Курганов и, выпуская из своей руки ее руку, добавил: - Я думал, ты меня пожалеешь, Феня...
Ну, налей хоть браги еще!
Он сел опять на постель, а Феня подала ему наполненный стакан.
– Ты думаешь, я счастлив?
– продолжал Афанасий Львович, отхлебывая браги.
– Нет, Феня, все это чепуха...
Да, чепуха! И вся жизнь моя - чепуха, просто хоть пулю в лоб!.. Для чего я живу? Ну, скажи, пожалуйста, я живу для какого черта? А? Кому я нужен?
– Что вы это, Афанасий Львович?
– возразила та с недоверием.
– Ваша ли жизнь нехороша?
– Чем же она хороша?
– Да все у вас есть... все вас любят... Сами вы такой...
– Какой это "такой"?
– Молодой...
– сконфуженно договорила Феня, хотевшая было сказать "красивый".
Курганов вздохнул и с грустью махнул рукой, как бы говоря, что его песенка спета.
– Молодой...
– повторил он задумчиво и усмехнулся.
– Был молодой, Феня! Был да сплыл!.. Вон уже скоро плешь начнет протираться... А выпито-то сколько?.. Ведь если все это в котел лить, что я выпил, так зелье то котел проест, а не то что живого человека... Э, где уж тут до молодости!
Зря прошла! А вот ты отчего такая грустная всегда?
– спросил он неожиданно, вглядываясь в ее лицо.
– Или живется несладко?