Я развернулся и медленно поехал к Максимычу.

– Тебе покушать надо, - сказал Максимыч.
– Сейчас картошки пожарю. Селедочка есть. Лучок. Поручик рыбкой поделится. Полежи пока.

Я лег и уснул.

И мне ничего не снилось.

Максимыч разбудил меня.

– Утро уже, Леня. Оно вечера мудренее. Умывайся, покушаем и что-нибудь придумаем.

Я сел к столу. Максимыч поднял стакан:

– Давай. Лучше нет - с этого день начинать.

Я выпил, в голове действительно прояснилось. Навалился на жареную картошку. Хрустел луком. Отламывал ломтями хлеб. Максимыч с удовольствием смотрел на меня.

– Хорошо ешь - люблю.

– Где она может быть, Максимыч? Жива ли?

– Сейчас поищем. Ее вещь какая-нибудь нужна. Или фотография. Нет у тебя?

– Откуда?

И тут я вспомнил!

– Вот!
– положил на ладонь Максимыча красный камешек.

– Годится, - сказал он и сжал кулак, закрыл глаза.
– Не смотри на меня.

Но я не мог не смотреть.

Лицо его побледнело. Надулись на лбу жилы. Он все сильнее сжимал веки.

– Не могу, - прошептал Максимыч.
– Не вижу. Почему? Не вижу… Но чувствую.
– На висках стали собираться капли пота, покатились вниз, как слезы.
– Да… Она… Она под землей… Высоко под землей.
– Выдохнул, открыл глаза, разжал кулак - камешек с легким стуком упал на стол.

Я подхватил его, он был горячий как уголек, сунул в карман.

– Высоко под землей, - шепотом повторил Максимыч.

– Почему под землей?
– закричал я.
– Что ты мелешь?

– Не знаю. Откуда мне знать?…

– Глупость какая-то: высоко под землей. Стой, Максимыч! Пешеры ведь в горе - высоко и под землей!

– Вперед!
– Максимыч встал и поддернул брюки.

– Я один туда пойду, - мне вспомнился Полковник.

– Ты не проберешься без меня, заблудишься.

Довод, стало быть.

– Только особо не высовывайся: Рустам, сволочь, наверняка там скрывается.

– Я тебе говорил, - проворчал Максимыч, - что никаких диких зверей, кроме мышей, не боюсь.

– У тебя оружие какое-нибудь есть?

– Вот мое оружие, - он ткнул себя пальцем в лоб.

– Держи, - я вынул из сумки гранату и бросил ему.

Максимыч поймал ее, покатал на ладони - она казалась в его лапе грешим орехом.

– Бросай только из укрытия.

– Да знаю я. Игрывали в партизан.
– Он взял со стола свой знаменитый тесак, вложил в чехол и пристегнул его к поясу.

– Вот еще, - я протянул ему Сабиров пистолет.
– Только в нем два патрона всего осталось.

– Вот и ладно. Остальное в бою добудем…

… - Этот лаз никто не знает, - пыхтел Максимыч, пытаясь пролезть в черную дыру, которую мы еле отыскали в крутом склоне.
– А дальше - еще хуже будет. Застряну ведь. Ползи за мной и делай все, как я.

Я нырнул за ним в отверстие, нора эта была настолько, узкой, что Максимыч своим телом ее, как бутылку пробкой, закупоривал - даже свет фонарика не пробивался.

Довольно долго мы передвигались ползком, ощутимо вниз. Становилось все холоднее. Но и просторнее. Наконец мы встали на ноги. Максимыч раз за разом уверенно сворачивал то в один, то в другой проход. Я же почти сразу потерял ориентировку. Ну, может быть, верх от низа еще мог отличить, Не больше.

– Не вспоминаешь?
– спросил Максимьхч.
– Вон там, за выступом, ты кинжал нашел, помнишь? А вот в том зале, что мы прошли, ты заблудился. Там посередке такой столб каменный стоит, ты вокруг него три часа ходил, пока я тебя не нашел; осторожно ближе к стене прижимайся. Тут дна нету.

По узенькому карнизу, вплотную к стенке, мы миновали какой-то бездонный провал, откуда тянуло таким тяжелым зловещим холодом,, что я чуть глаза не закрыл. Камешек, сорвавшийся с карниза, похоже, так до дна и не долетел.

– Вез, - сказал Максимыч, нагибаясь.
– Теперь опять ползком. Застряну ведь.

Проход становился все уже. Я полз за Максимычем, задевая плечами стены, стукаясь затылком, все ниже пригибая голову.

Каково же бедному Максимычу? Он пыхтел все сильнее и прерывистей. Приостановился, засучил ногами, пролез, видимо} самое узкое место. Мне даже почудился звук, с которым штопор выдергивает упрямую пробку.

Я двинулся следом, и вдруг мне под руки попало что-то мягкое.

– Что за черт? Тряпье какое-то.

– Ты сказал! Тряпье. Штаны это мои. Содрались штаны. Давай их сюда, - он протянул в отверстие руку.

Теперь мы оказались в довольно широком, сводчатом и бесконечном, коридоре. Где-то далеко впереди виднелся слабый свет.

Максимыч натянул брюки, подпоясался.

– Ты бы потуже ремень затягивал, - серьезно посоветовал я.
– Так вот на улице потеряешь штаны и не заметишь.

– Замечу, - успокоил меня Максимыч.
– Как холодно станет, сразу и замечу. Пошли, Теперь тихо надо. Самое гнездо должно быть впереди.