В общем, я обещала подумать. А думать следовало в нескольких направлениях. Во-первых, раскрыть эти преступления и доказать вину Хорькова в организации двух заказных убийств было заманчиво, черт подери. Во-вторых, за время общения с Пальцевым я начала ему доверять, но можно ли ему доверять стопроцентно? И в-третьих, самой большой проблемой было его освободить в случае получения от него показаний. Поскольку ни один прокурор не согласился бы с изменением меры пресечения человеку, которому инкриминируется шесть убийств и которому реально светит пожизненное.

Значит, следственное изменение меры пресечения исключается. Остается судебное. Адвокат пусть обжалует меру пресечения в виде ареста, а суд ее изменит на не связанную с заключением под стражу. Одна только закавыка: ни один суд тоже не пойдет на изменение меры пресечения обвиняемому, за которым шесть убийств.

Снова собрав оперов, я сказала им, что вижу только один вариант — в рамках Закона об оперативно-розыскной деятельности создать документы прикрытия, свидетельствующие о том, что Пальцев смертельно болен. При наличии у него старой травмы создание таких документов не будет особо трудным. Эти документы следует представить в суд, а их начальники пусть договариваются с судом об освобождении Пальцева в оперативных целях.

Опера призадумались и поехали обсуждать предложение с начальниками.

— Вы еще не забудьте придумать, где вы будете его держать, — напутствовала я их. — Если его освободят, дома жить он не сможет, там не намного безопаснее, чем в тюрьме.

— Да место-то есть, — поведал мне Крушенков, обернувшись, но я прервала его:

— Нет, я про это место ничего знать не хочу, — прервала я его. — Это ваши оперативные дела, а у меня своих следственных хватает. Но он точно даст показания?

— Девяносто девять процентов, — вступил в разговор Кораблев.

— Почему не сто?

— Ну хоть один процент ради приличия надо оставить на непредвиденные обстоятельства.

С этим они ушли, но буквально через секунду Крушенков снова засунул нос в мой кабинет.

— Маша, — спросил он, — мой напарник не просил у тебя допуск к Пальцеву?

— Царицын? Нет.

— У меня просьба: если вдруг он придет за допуском, откажи. Под любым предлогом, как угодно, придумай что-нибудь, но допуск не давай.

— Как скажешь, — пожала я плечами, понимая, что это не прихоть.

Опера ушли, а я еще некоторое время размышляла над несовершенством нашего законодательства, не позволяющего в полную силу бороться с организованной преступностью. Я вспомнила рассказ нашего руководителя семинара в Эссексе. Он как раз упоминал вопросы сделки с правосудием и ссылался на американский опыт — на дело «Соединенные Штаты против Дэррила Ламонта Джонсона и Куона Джона Рэя», обвинявшихся в организованной преступной деятельности; мы потом нашли материалы этого дела в Интернете. Там обвинение опиралось на показания четверых членов банды, согласившихся сотрудничать с правосудием и уличавших руководителя банды в умышленном убийстве одного из его корешей, которого он счел стукачом. Так вот, на процессе адвокаты намекали присяжным, мол, отнеситесь с осторожностью к показаниям этих самых свидетелей обвинения.

Они сами далеко не идеальные личности, сами в крови по локоть, сами совершали преступления под руководством того же Дэррила Ламонта, если уж на то пошло. Но федеральный прокурор Рональд Сэйфер мгновенно парировал этот упрек. Он сказал присяжным: «Кто еще, вы думаете, придет сюда и будет давать показания? У преступного сговора, рожденного в аду, свидетелей-ангелов быть не может».

А после этого я с грустью подумала, что Крушенков идеализирует условия изоляции в гуиновских тюрьмах. Это ему не комитетский изолятор. Туда действительно без официального допуска не войдешь. А в наших изоляторах легко можно договориться. Если Царицын или кто-нибудь другой очень захочет пообщаться с нашим Феденькой, устроить это будет проще простого.

Мои раздумья прервал междугородный телефонный звонок. Сняв трубку, я услышала голос Пьетро и подумала, что не зря только что вспоминала Колчестер, это он мне протелепатировал о скорой встрече. Пьетро спрашивал, не завял ли цветок, присланный из Сицилии, и торжественно сообщал, что вообще-то он в Москве, в Шереметьево-2, и сегодня будет в Петербурге. У него забронирован номер в «Англетере», и он, если можно, очень хотел бы со мной увидеться.

Гамму чувств, пережитых мною при этом сообщении, трудно описать. Я была счастлива снова увидеть Пьетро. Представив, что мы встретимся наяву уже сегодня вечером, я просто впала в транс, испытав сильнейшее сердцебиение. Однако тут же передо мной во весь рост встали бытовые проблемы — как принимать, когда убираться, чем кормить? Но Пьетро, мужчина с европейским воспитанием, сообщил, что сегодня он приглашает меня на ужин в гостиницу, ему сказали, что там отличная кухня, а следующий день мы проведем так, как я запланирую.

Я с облегчением перевела дух. Почти все прежние проблемы на сегодня снялись, но встала новая — что надеть.

Плюнув на неотложные дела, я позвонила Регине и умолила ее сбросить мне что-нибудь с ее барского плеча, чтобы не опозорить Россию в глазах Европы.

— Понятно. Приезжай, дам тебе что-нибудь, а завтра приеду, помогу готовить.

Как в тумане, я доехала до подруги; даже не помню, что я там примеряла, но Регина осталась довольна моим внешним видом и даже повесила мне на плечо сумочку от «Кристиан Диор».