— Это намек? — спросила я, кивая на кольца.

— В каком смысле? — удивилась Регина.

— Знаешь анекдот про то, как лиса вышла замуж за волка и у них родился поросенок?

— Не-ет…

— И волк ее выгнал. Идет она по лесу, плачет, а навстречу ей медведь.

Что, мол, ты плачешь, лисонька? Она рассказала, медведь ей — ну, не плачь, я на тебе женюсь. И женился. И у них родился поросенок…

— Ну?

— Мораль: все мужчины — свиньи.

— Правильно, — без улыбки сказала Регина. — Все мужчины свиньи. Так что там с коньяком?

— Ничего. Милиционеры, которые охраняли подъездные пути винзавода, вступили в сговор с проводником, сопровождавшим коньяк. Проводник привозил две цистерны по четырнадцать тысяч литров каждая для разлива на винзаводе, и по дороге тысячу литров продавал. А чтобы сдать продукт по количеству, крепости и сахару, разбавлял оставшееся ослиной мочой…

— Ослиной мочой?!

— Ну, образно говоря: доливал четыреста литров воды, причем отнюдь не дистиллированной, триста литров хлебного спирта и триста литров домашнего вина.

— Та-ак, — протянула Регина, раскладывая на тарелке нарезанное холодное мясо, — а нам это потом разливали в бутылки? И продавали по девять восемьдесят?

— Вот-вот. Ты еще помнишь?

— Помню. Коньяк тогда был валютой, я этих бутылок покупала несметное количество для взяток.

— Каких взяток, Регина?

— Каких-каких… Доктору зубному и гинекологу, в детсадик воспитателям, в магазин, в жилконтору… Ну, так и что там с коньяком?

Я вспомнила это неординарное расследование и развеселилась. Когда мне поручили это дело, я была молодым следователем и, что там говорить, человеком без жизненного опыта. Зато уже тогда прекрасно знала, что ни в коем случае нельзя использовать изъятое по делу имущество, чем несказанно огорчала работавших по делу оперов Управления по борьбе с хищениями соцсобственности. За то время, пока изъятый коньяк в десятилитровых бутылях и кислородных подушках (так удобно было через штуцер из цистерны напрямую закачивать) находился в Управлении, он был изрядно разбавлен водой из-под крана. А вот когда вещдоки перекочевали в прокуратуру, живительный источник иссяк. Очередной ходок из УБХСС, возвращаясь из моего кабинета с пустой пластмассовой канистрой, горько посетовал в коридоре: «Да, с Машей каши не сваришь…»

Господи, какие были кристальные времена! Я снова задумалась о Масловском и расстроилась.

Впрочем, когда пришел Пьетро, я про все забыла. Вино действительно было хорошим, и я быстро утопила в нем угрызения совести.

Утром Пьетро дождался, пока я проснулась, и ласково наматывая мои волосы на палец, спросил меня, кто этот Саша, чье имя я повторяла вчера, обнимая его, Пьетро. Задавая этот вопрос, Пьетро не казался раздраженным.

— Я же понимаю, Мария, что до меня ты влюблялась в кого-то. Только не говори, что Саша — это русский аналог итальянского имени Пьетро, — шептал он мне на ухо со смехом.

— Саша — это человек, которого я любила несколько лет и с которым я прожила счастливейшие годы своей жизни, — призналась я, но Пьетро и на эти мои слова не обиделся.

— Значит, у меня есть шансы добиться того, что твой следующий мужчина будет спрашивать, кто такой этот Пьетро.

— Ах, ты уже мечтаешь спихнуть меня следующему мужчине? — возмутилась я, но мне тут же заткнули рот самым излюбленным мужским способом — страстным поцелуем. Отдышавшись, мы пошли завтракать.

Включив на кухне телевизор, я наткнулась на старательно-глуповатое лицо прокурора города, дающего интервью прогрессивному журналисту. Интервью было связано с делом Масловского.

Шевеля бровями и ежеминутно сверяясь со шпаргалкой, Дремов серьезно рассказывал, что суд обязательно осудит Масловского.

— Ваш прокурор рискует своим местом, — серьезно сказал Пьетро, когда я перевела ему сказанное Дремовым. — Как он может предвосхищать решение суда? Если бы у нас прокурор сказал, что он уверен, что суд вынесет обвинительный приговор, не только он лишился бы своего места, но и судья: значит, прокурор в сговоре с судьей.

— Пьетро, прокурор всего лишь хотел сказать, что если бы он не был уверен в виновности Масловского, он не допустил бы его ареста. Просто он у нас косноязычный и не очень умный.

— Но это несерьезно, — возразил Пьетро. — Человек на такой должности не может быть косноязычным. Он не может выражаться так, чтобы это воспринималось как двусмысленность. Как же он занял этот пост?

— А ты хочешь сказать, что у вас в Италии такие посты не продаются? Что их не занимают за деньги?

— А ты хочешь сказать, что он купил свой пост? — Все-таки Пьетро был патриотом и уводил разговор от недостатков государственного устройства родной страны.

Меня страстно подмывало рассказать Пьетро про коллизию с Масловским.

Возможно ли такое, например, в Италии? В конце концов, скоро он уедет и увезет эту тайну с собой, но все-таки я, нечеловеческим усилием напрягшись, смолчала.

А после завтрака Пьетро спросил, куда бы я хотела поехать в его компании на неделю?