Было что-то еще, прощальное. Андрей не слушал. Он читал это письмо накануне, в последнем, только что привезенном из Питера шестом номере "Листка Земли и воли". По лицам других видел, что такая же тоска и боль терзали всех, кто слушал... Дворник гениален! Надо было догадаться написать Валериану в тюрьму, в утешение ему перед смертью о том, что деятельность партии "будет направлена теперь в одну сторону!" И, получив ответ, это разрывающее душу письмо-завещание, - напечатать его немедленно в "Листке". Вот же смысл: дело Валериана будет продолжено. Даже само название, Исполнительный комитет, придумано Валерианом.

Да, трудно после того, как прочитано такое письмо, возражать против террора и мести. Все учел, мудрец. И, правда, в первый день дело ладилось без задоринки. Избрали единогласно председателем съезда Титыча, толкового, добродушного, громадного роста парня, тамбовского поселенца. Затем приступили к выработке программы. По пунктам читали старую землевольческую программу, принятую год назад, и каждую поправку ставили на обсуждение. Основное осталось неизменным. Главная работа партии должна была по-прежнему вестись в народе, но усиливалось значение дезорганизаторской (выражение Валериана!) части программы, то есть значение аграрного террора и мести агентам правительства на местах.

Все без исключения проголосовали за такую краткую резолюцию: "Так как русская народно-революционная партия с самого возникновения и во все время своего развития встречала ожесточенного врага в русском правительстве, так как в последнее время репрессалии правительства дошли до своего апогея, съезд находит необходимым дать особое развитие дезорганизационной группе в смысле борьбы с правительством, продолжая в то же время и работу в народе, в смысле поселений и народной дезорганизации".

Но уже следующий вопрос - о политическом терроре - оказался огнеопасным. Все как будто соглашались: да, да, необходимо, полезно, возможно, кто же спорит. Но по выражению кивающих лиц и по тону голосов - особенно Плеханова, настроенного несколько нервно, и Попова, "Родионыча", который держался угрюмо, резко, перебивал и вообще вел себя чересчур по-хозяйски, - Андрей чувствовал, что согласие какое-то натужное, неистинное. Все говорило о том, что свара будет. И Андрей сам уже рвался в бой. Наконец, Плеханов, не выдержав, спросил прямиком:

– Послушайте, на что вы рассчитываете? Чего добиваетесь?

– Мы получим конституцию!
– неожиданно выпалил Дворник.
– Мы дезорганизуем правительство и принудим его к этому!

– Конституцию? Ах, вот как! Малопочтенная цель для революционеров.

– Конституция не является целью. Она лишь средство в борьбе за социализм, - сказал Андрей.
– В стране, где царит бесправие, нет возможности ни работать в народе, ни как-либо защищать классовые интересы. Есть только одна возможность: гибнуть из-за мелочей.

– Конституция отдаст власть буржуазии. Вы будете таскать каштаны из огня для других.

– Нет, конституция отдаст власть представителям всего народа учредительному собранию!
– Андрей умел иногда сокрушать противника голосом. Он заметил, что Жорж побледнел.

– Наивность и теоретическое невежество!

– Единственный путь для России. Политический переворот послужит освобождению не какого-либо одного класса, а всего народа русского. Всего, понимаете? И ради этого всего мы должны трудиться. Я, к примеру, знаю много умных, энергичных, общественных мужиков, которые сейчас сторонятся мелких дел, потому что не хотят становиться мучениками из-за пустяков. Конституция даст им возможность действовать по этим мелочам, не становясь мучениками, и они возьмутся за дело. А потом, выработавши себе крупный общественный идеал, они станут неколебимыми героями, какие встречаются иногда в сектантстве. Народная партия так и образуется!

– И вы надеетесь вашим путем - цареубийством, террором - прийти к этому парадизу?

– Господа, давайте не углубляться в слишком далекое будущее!
– крикнул Тихомиров, взяв на себя роль председательствующего, ибо Титыч молчал и прислушивался к спору.
– Ведь решено же, что мы усиливаем дезорганизаторскую работу. Возражений ведь не было?

Дворник шепнул Андрею:

– Не веди к расколу!

– Да черта ли играть в прятки?
– тоже шепотом отозвался Андрей.

– Не нужно. Не в наших интересах сейчас...

Плеханов не унимался.

– На этом пути вы не добьетесь ничего, кроме того, что к имени "Александр" прибавится третья палочка!

И все же, так как никто Жоржа не поддержал, удалось принять согласительное решение о терроре: признается, как исключительная мера. Затем специально о цареубийстве говорил Дворник и сообщил о том, что создана особая Лига, или Исполнительный комитет, твердо решивший довести дело Соловьева до конца. Всем было ясно: споры ничего не изменят, Комитет будет действовать несмотря ни на что, и после некоторых ворчливых перепалок большинство решило оказать Комитету содействие деньгами и людьми. Дворник прятал улыбку удовлетворения. Воробей же, который непрерывно что-то записывал в книжку, откровенно и по-детски лучезарно сиял. Но его лучезарность тут же померкла, ибо, как только началось обсуждение вопроса об органе партии, Плеханов поднялся с "Листком Земли и воли" в руках и нервным голосом стал читать знаменитую морозовскую статью о политической терроре. Все слушали в напряженном молчании, хотя, разумеется, хорошо знали статью и помнили. Ждали, что будет. У Воробья был вид нашкодившего и одновременно готового на все, отчаянно-дерзкого школьника. Прервав чтение, Плеханов спросил: