Письмо, которое прочел Дворник, было кратким посланием Шмидта начальнику одного из губернских жандармских управлений. По-видимому, распространялось секретно по всем губерниям. Смысл такой: в обществе ходят слухи о каких-то якобы намечающихся преобразованиях, об упразднении некоторых государственных учреждений (читай: Третьего отделения!), и господин Шмидт по поручению Лорис-Меликова спешит сообщить, что все это - измышления, не имеющие ничего общего с правительственными намерениями. Великолепно! "Листок" выходил хорошенькой бомбой, которая взорвет надежды некоторых тупоумных мечтателей, расплодившихся за последние месяцы бессчетно, как вороны.

Лила из соседней комнаты звала пить чай. Все были возбуждены, веселы: партия опять на коне и завтра подаст голос! За чаем Лила рассказывала, как проворно, толково Ваничка наладил станок. Дворник привел его в десять утра, а в четверть двенадцатого работа была закончена, и пошел отличный набор.

– Но должна вам сказать, Григорий, - она называла Андрея по одесской привычке Григорием, впрочем, иногда и Тарасом, и Борисом, - этот ваш Ваничка занятный фрукт. Моя бабушка умела определять людей по носам. И вот таких, как Ваничка, остроносых, называла "Хитрый нос". Ух, он и каналья, этот Ваничка!

И опять, глядя на Андрея и как будто рассказывая ему одному, она улыбалась и глаза ее блестели.

– Почему же каналья?
– спросил Андрей.
– Он, кстати, обладает профессией, чего нет ни у кого из нас...

– Ваничку не обижайте. Он мой воспитанник, - сказала Паня Ивановская. Все знали, что ее брат, доктор Василий Великий, нашел Ваничку лет восемь назад среди фабричных мальцов, взял в свою школу-коммуну, и с тех пор Окладский воспитывался среди революционеров, как приемный сын.

– Воспитание ты ему дала не блестящее. Все норовил меня потискать, сказала Лила, шутливо подмигивая, - тоже этак проворно, умело, как унтера тискают прислугу в сенях.

– Ой! Когда же это?
– испугалась Паня.

– Знаем когда. Ты не заметила. Но я не об этом. Это как раз ничего, допустимо.

– Нет, это совершенно недопустимо!
– возвысил голос Дворник.
– Я ему уши надеру, сморчку.

– Да вы с ума сошли. Бог с вами! Господи, я еще доносчицей вышла. Человек нас выручил, исправил станок...

– За это ему спасибо, а за то - получит по сусалам, - Дворник показал кулак.

– Дворник, не смейте! Я на вас смертельно обижусь, если вы что-либо предпримете. Все это вздор. А вот что мне действительно не понравилось, так это его постоянное: "жарь!", "жарь!" Чайник ставит на стол: "жарь!" Станок запускает: "жарь!" Ведро с мусором попросила вынести, он возвращается, протягивает пустое ведро: "жарь!" Ну, что за дурачок, скажите на милость?

Кибальчич вдруг заговорил - как у него это бывало, без всякой связи с предыдущим - о выкупе частных железных дорог государством в Пруссии, разговор об Окладском прекратился. Но Андрею история с "жарь" тоже не понравилась.

На улицу вышли поздно, втроем: Тигрыч, Дворник и Андрей. Правилом было втроем по возможности не шататься, Тигрыч быстро отпал, растолкал сонного "Ваньку", поехал к себе на Литейный. И Катенька, наверно, места не находила, нервничала. Дворника и Андрея никто не ждал. Они шли медленно, дышали белой ночью: похоже было на ранний сумеречный вечер, и только пустые улицы и темные окна домов говорили о полночи, о сне города. Дворник рассказывал, как днем встретился с Богородским - Пресняков вчера его отыскал - и передал задание насчет Гришки.

Богородский был сыном смотрителя Трубецкого бастиона полковника Богородского. Через него, сына, удавалось иногда сноситься с заключенными: он доставал для тюремной библиотеки книги, и в некоторых делались особые знаки, наколки иглой. Потом, на свиданиях, сообщалось, какую книгу взять. Зунделевичу надлежало взять роман Писемского "Взбаламученное море".

На другой день Андрей забрал пачку только что отпечатанных номеров "Листка Народной воли" и понес на квартиру Ани Корба: к вечеру все разлетится оттуда по рабочим и студенческим кружкам. Мог бы не брать на себя роль носильщика, послать кого угодно из новых друзей, хоть Коковского. Но тянуло самому: показать, изумить. Приехал на извозчике. Кожаная сумка, с какими ходят питерские мастеровые, держа в ней инструменты, была набита тяжелой бумажной кипой, а сверху насыпано чуток картофельной, черно-гнилой мелочи: Паня дала для маскировки.

Отворилась дверь, и по сияющим глазам Ани - в их наивной, хохлацкой открытости все отпечатывалось мгновенно - угадал какую-то радость. Нет, не "Листок", что-то другое, внезапное.

– Тарас, а знаешь...
– запела Аня.

– Пока не знаю!

Из комнаты вышла Соня. И как тогда, осенью, когда встретились после двухмесячной разлуки, с одного взгляда на это лицо, обращенное только к нему, его лицо, почувствовал удар теплой волною в грудь. Она протянула руку, он пожал.

– Тарас, здравствуй. И опять ни с чем...