— Готовы, Оболенские? — с улыбкой спросил Матвеич. — Вы даже похорошели. Полный вперед! Курс на шашлык!

А по дороге Алешка тихонько меня спросил:

— Дим, с автопортретом все ясно, а вот тетушка говорила про каких-то своих пинатов, кого там они пинают?

— Это выражение такое. Пенаты — боги-хранители домашнего очага, вроде как родной дом.

— Какой ты умный. Теперь и я такой. Не возражаешь?

Суетился с шашлыком Морковкин много и азартно. Артистично. Целое представление устроил. Прямо как шаман какой-то грузинский. Задымил весь тетушкин участок, расплакался, когда нарезал колечками лук, исколол все пальцы, когда нанизывал кусочки мяса на шампуры, столкнул табуретку, на которой стояла супница с маринадом. Весь маринад опрокинулся на бедного Гамлета, который терся и мурлыкал возле его ног. Хорошо, что тут же вертелся Атос, он быстренько вылизал Гамлета. Наверное, тот никогда таким чистеньким и блестящим еще не бывал.

Тетушка Тильда сидела в качалке, укрыв ноги клетчатым одеяльцем, которое она называла шотландским пледом, и восторженно наблюдала за плясками Сенечки. Она отмахивалась веером от дыма, сморкалась и кашляла. Потому что дыма все-таки было много. Будто не горели в мангале березовые полешки, а полыхал дровяной склад.

Сенечка разложил шампуры над углями и продолжил свои пляски. Он то раздувал жар в мангале большой книгой, то заливал огоньки вином из красивой бутылки, то поворачивал шампуры и все время приговаривал:

— Такой шашлык не едали даже французские короли!

— И французские королевы тоже, — серьезно добавил Алешка. — И Эйфелева башня.

Морковкин еще думал, а Матвеич уже хохотал. А тетушка Тильда мило улыбнулась и протянула:

— Прелее-е-е!.. Очарова-а-а!.. — И вдруг бодро добавила: — Супер-пупер.

Матвеич хмыкнул, Алешка разинул рот до ушей. А что говорить — его школа. Тетушка Тильда вольно или невольно, как актриса, подхватывала его словечки. И радостно их выдавала.

Один раз они даже поспорили. Алешка стал объяснять ей разницу между выражениями: «До лампочки» и «От фонаря». Тетушка его внимательно выслушала, но продолжала путаться: «Мне — от лампочки, а тебе — до фонаря»…

— Готово! — Морковкин переложил шампуры на блюдо и поставил его на столик. — В атаку! Шашлык нужно есть горячим.

Мы с Алешкой, конечно, не были большими специалистами по шашлыку. Нет, поесть шашлычка до икоты мы были мастера, но готовил его всегда папа, а мы только помогали. Правда, шашлык мы делали в лесу, над костром, нанизывая его на рябиновые прутики. Простенько все так получалось, без всяких плясок и приговорок. Но вкусненько. До сытой икоты.

А сейчас, конечно, все звезды надуются и попадают.

Но они не попадали. Даже не показались. Шашлык у Морковкина получился разный. Одни кусочки мяса остались сырыми, другие пригорели до корочек, а лучок, который колечками висел между кусочками, вообще обуглился.

Но мы, конечно, все старательно ели и приговаривали, как все изуми-и-и-тельно вкусно. Прав Алешка: такой шашлык даже железная Эйфелева башня есть не станет.

Зато тетушка Тильда была в восторге:

— Прелее-е-е!.. Изуми-и-и!.. В своей жизни я только однажды наслаждалась таким шашлыком. Не помню, в какой стране, на приеме у премьер-министра. Это было восхити-и-и!..

По Алешкиным глазам я понял, что ему до слез жалко этого премье-е-ера.

Мы с Алешкой поблагодарили за королевский шашлык и отпросились на рыбалку. Матвеич дал нам ключи, Алешка забежал в дом за удочками, мы отнесли ключи обратно и пошли на озеро.

— Правильно, Дим, — ворчал Алешка по дороге. — После такого шашлыка нужно поскорее поесть ухи, а за ухой — жареной рыбки…

— И куриный компот на третье, — усмехнулся я.

Лодка была на месте, мы отвязали ее и поплыли вдоль берега на свое любимое место. Алешка про него говорил, что оно у нас как магазин: пришли, набрали рыбки сколько надо и пошли домой.

Но тут получилось иначе. Невдалеке какой-то дядька в дюралевой лодке с мотором выбирал из воды сеть.

Завидев нас, он нам помахал и крикнул:

— Подсобите, хлопцы. А я рыбкой с вами поделюсь.

Мы, не раздумывая, подплыли к нему. Дядька был вылитый рыбак. С огромной черной бородой, в которой местами светились белые нити, в шляпе-зюйдвестке и в резиновых сапогах до пупка. Как у Окаянного Ганса.

— Я, значит, сеть выбираю, а вы, значит, рыбку из нее выпрастывайте и в лодку кидайте.

Выпрастывать рыбку было не просто. Она, видно, билась в сети и так запуталась, что мы еле-еле управлялись. Но зато здорово было — в сеть кто только не набрался: и окуни, и лещи, и подлещики, один линь, один судак и даже две щуки.

— Со щучкой осторожно, хлопцы, — все время предупреждал нас рыбак. — Тяпнуть может. А зуб у нее коварный.

Наконец мы справились с делом, и Алешка сказал:

— А сетью ловить нельзя. Вы браконьер, что ли?

Дядька не обиделся:

— Не, хлопцы, я лодочник, с того берега. Мне можно сеть ставить. Мне это дело рыбнадзор поручает. Они рыбе учет ведут. Для них отлавливаю, для счета. Держите! — И он перебросил в нашу лодку с десяток крупных окушков, двух лещей и одну щучку. — А вы кто будете?