В этом месте Врач взял паузу подлиннее, на несколько вдохов-выдохов. Я молчал, и видимо, поэтому он сказал:

– Вижу, пока вам все понятно.

И снова помолчал. Наверное, чтобы еще раз удостовериться, что мне все понятно.

– Мой долг предупредить вас, что подобная операция… Относится к разряду опасных… После нее возможны различные осложнения… Часто случается амнезия, причем амнезии… Приключаются самые разные. В прошлый раз… Больной разучился делать все, что умеет делать… Взрослый человек: читать, писать… И тем не менее показания к операции… Весьма веские, если оставить гематому там, где она есть… Последствия непредсказуемы. К сожалению… Динамика процесса неутешительна. Мы и сами… Рекомендуем оперироваться в крайних случаях… У вас как раз такой случай.

Ну вот, Врач сказал все, что собирался сказать, а я по-прежнему молчал. Он наверняка ожидал другой реакции. Подышав еще немного, он повернулся ко мне и ободряюще улыбнулся.

– Вам все понятно, да?

Я улыбнулся в ответ не менее ободряюще, кивнул. Врач начинал смущаться. Прервал свою дыхательную гимнастику.

– Вы должны принять решение. Может быть, кто-то из ваших близких подойдет ко мне завтра, чтобы обсудить…

– Хорошо.

Он сделал еще несколько вдохов-выдохов и ушел, попрощавшись очень-очень вежливо.

– И пожалуйста, – он вдруг вернулся и просунул голову в приоткрытую дверь. – Не стойте здесь. Это вообще-то запрещено. Я и так…

Скорей всего, Врач собирался сказать, что и так нарушил запрет Главного Врача, выйдя со мной на аварийную веранду – и если Главный Врач узнает, то даст ему по башке.

– Хорошо.

Я шагнул к двери, а Врач нахмурился и пошел по длинному коридору, сунув руки в карманы.

– Пусть завтра кто-нибудь явится! – крикнул Врач, обернувшись на ходу.

Я долго стоял там. Думать о чем-то было совершенно невозможно. Рассматривал небо. И разбитые перила. Лысеющие остроголовые тополя. Подышал немного как Врач, попробовал повторить то, что говорил мне он. Наконец, произнес слово «гематома». Это слово тут же завладело моим вниманием. Я повторил его еще несколько раз, на разный лад. Что так, что эдак звучало оно дерьмовато.

Через тамбур, оглушительно стрельнув сначала одной, потом другой дверью, прошла поездная официантка с тележкой.

– Ге-ма-то-ма, – сказал я, приноравливаясь к ритму колес.

Солнце на закате – гематома. Телевизор – гематома. Все, что в борще – гематома. Бизнесмен девяностых в малиновом пиджаке. Малина – тоже гематома, съедобная. Гематом вокруг много. Может быть, не стоит их бояться?

Бегущее за окном тамбура пространство швырялось шеренгами деревьев, пучками облетевших кустов, столбами и столбиками, излучинами асфальта, дотянувшегося до самых шпал и вдруг отдернутого вглубь, в беззвучный мир какого-нибудь поселка, выхваченного из небытия на несколько секунд, с настоящими, но маленькими людьми, машинами, киосками «Союзпечати».

Я тихо улыбался.

Бегущее пространство лечит. По-настоящему, не то что церебролизин. Когда все мимолетно, не о чем болеть. Не за что зацепиться – вот и лечу сам вместе с деревьями и домами, в которых живет кто-то неведомый, но безобидный. Потому что навсегда оставлен по ту сторону проехавшего мимо окна моего тамбура. А еще переменное заоконное пространство дарит иллюзию мысли. Как Виктору Викторовичу его остающиеся без ответа вопросы дарят иллюзию беседы. Листаю взглядом дорогу, и внутри возникает ощущение, что думаю о чем-то – умно и глубоко думаю. В этом тамбуре мне спокойно. Забываю даже о Викторе Викторовиче, который поджидает меня в купе.

А не выкурить ли две подряд? Слишком уж живописные пошли поселки с выцветшими крышами и белобокими козами на окраине.

Медсестру действительно звали Наташа.

Уже переодевшись в свою мятую, в палатной раковине выстиранную одежду, я пошел к ней в ту тесную комнатку с сюсюкающим названием «сестринская». Время было выбрано удачно. Больные, постонав и поворочавшись, грустно засыпали на неудобных больничных койках. Время от времени доносился редкий скрип или чей-то голос, кто-то что-то ронял, последние «совы» шуршали тапочками по линолеуму.

Она что-то писала в большой тетради с потрепанными листами. Обернувшись, взглянула удивленно.

– Ты чего? Зачем оделся?

– В ларек выйду.

– Все куришь? Вон синяки у тебя потемнели. Было трудно определить по ее голосу, насколько близко я успел к ней подкрасться. Приручил ли, не приложив особых усилий, как умел это раньше? Цыпа-цыпа-цыпа. Улыбочки-фразочки-шуточки – когда-то этого оказывалось достаточно. Оставалось попробовать: смогу ли, протянув руку с пригоршней крошек, подманить эту пташку. Я решил, что это важно – проверить. Конечно, важно. Времени было в обрез: после девяти охранник внизу запирал двери.