— Благодарю, док, — едко сказал Ренни. — Вы очень нам помогли. А теперь, может, найдете мне специалиста, который знает, что люди с мертвым мозгом не умеют разгуливать как ни в чем не бывало. Тогда, может, мне удастся провести настоящее обследование.

Штейн покраснел, и Ренни сообразил, что сквитался. Штейн схватил его за руку.

— Ладно, умник, пошли. Я тебе кое-что покажу.

Ренни последовал за ним в приемный покой, где в дальнем углу в кабинетике за занавесками на кушетке лежал Герберт Лом. Один.

— Где Хевенс?

— Коп? Я за кофе его послал.

— Вы оставили подозреваемого одного? — гневно вопросил Ренни.

— Мистер Лом никуда не денется, — заявил Штейн. Он вытащил из кармана халата фонарик-карандашик и обошел кушетку с другого конца. — Идите сюда и смотрите.

Ренни подошел поближе и взглянул на бесстрастное лицо Лома.

— Смотрите на его зрачки. Смотрите, какие они широкие. — Штейн направлял лучик фонарика в каждый глаз, придвигая и отдаляя его. — Видите какие-нибудь изменения?

Зрачки не дрогнули ни на волосок.

— Расширены и неподвижны, — объяснил Штейн. — Теперь сюда смотрите.

Он дотронулся пальцем до левого глазного яблока Лома, Ренни моргнул, а Лом нет.

— Не надо иметь степень доктора медицины, чтобы догадаться, что это ненормально, — сказал Штейн. — Проверим еще. Смотрите ему в глаза.

Он взял Лома за голову обеими руками — одной за подбородок, другой за макушку — и покачивая ее в стороны несколько раз, потом взад и вперед, как кивающую марионетку. Глаза Лома ни разу не шелохнулись, взгляд его был устремлен вперед, куда бы ни поворачивалась голова.

— Мы называем это «кукольные глаза». Это значит, что мозг у него в глубокой заднице. У него отсутствуют высшие мозговые функции — не работает ничего, кроме ствола мозга, да и то. Это турнепс.

— Стало быть, он не симулирует? — уточнил Ренни, хоть и так уже знал ответ.

— Никоим образом.

— А как насчет наркотиков? Что показали анализы крови?

Штейн отвел глаза в сторону.

— Мы их не делали.

— Вы хотите сказать, что у вас парень с дохлым мозгом, а вы не проверили, не накачан ли он героином, или марихуаной, или кокаином?

— Мы не смогли взять у него ни капли крови, — сказал Штейн, все еще глядя в сторону.

Рука с ледяными пальцами, медленно пощекотала Ренни вдоль позвоночника.

— О, будь я проклят! Неужто еще один?

— Вам и про мальчика тоже известно? — поинтересовался Штейн, взглянув теперь на него. — Кажется, всей больнице уже известно. Что за чертовщина творится, сержант? Кто-то привозит обескровленного, изувеченного мальчишку, которого не берет анестезия, ваши копы привозят этого... этого зомби, без пульса, без кровяного давления, без сердцебиения, а он сидит, стоит, ходит. Я не могу взять у него кровь — я даже проткнул бедренную артерию, или, по крайней мере, то место, где, по моему мнению, должна быть бедренная артерия. Мы ввели катетер в мочевой пузырь, чтобы взять мочу, и вытащили его сухим. Жутковато становится.

— Может, мозг у него и поврежден, — согласился Ренни, борясь с ознобом. Для одной ночи по горлышко хватит всякого дерьма из ужасников. — А нельзя ему голову просветить рентгеном или еще чем-нибудь?

Штейн просветлел.

— Можно кое-что получше. Можно запустить МР и получить все, что надо.

Штейн умчался готовить МР, что бы это ни было, а Ренни остался с неодушевленным, глазеющим в пространство Ломом.

— Меня ты не одурачишь, парень, — прошептал он, наклоняясь к нему. — Я тебя выведу на чистую воду и позабочусь, чтоб ты расплатился за все, что сотворил с этим парнишкой.

И чуть не отскочил назад, когда рот Лома скривился в зубастой ухмылке.

Ренни все еще трясся, сидя рядом с кабинетом, где находился МР — магнитный резонатор. Ухмылка Лома длилась всего один миг, потом снова сменилась отсутствующим выражением, которое он сохранял всю ночь, но этого мига было вполне достаточно, чтобы убедить Ренни, что у него в руках нынче незаурядный артист.

И это поистине замечательно. Как будто все дело и без того не перекручено, чтобы вдобавок заполучить в качестве главного подозреваемого артиста, способного впадать в транс почище Гудини.

Штейн спустился в холл и плюхнулся на сиденье рядом с Ренни. Он принес пару рентгеновских снимков. Выглядел он неважно, но силился улыбнуться.

— Стоите на страже? — спросил Штейн.

— Собственно говоря, сижу.

Ренни уселся здесь, когда Лома ввезли в кабинет, и намеревался сидеть до тех пор, пока его не вывезут. В кабинет с магнитным резонатором был только один вход, он же выход — вот этот. Он сидел здесь, чтобы лично предотвратить еще какой-нибудь трюк Лома, например, с исчезновением. Ренни следовало бы находиться внутри, прямо рядом с машиной, да только ему предложили оставить снаружи все железное. Все, что может исказить магнитное поле или еще что-нибудь в этом роде. Это значило вытащить пистолет и снять значок; ему даже велели оставить бумажник, ибо магнитные полоски на кредитке тоже могли повлиять на магнитное поле.