– Тогда через полчасика?
– спросила она.

Когда она ушла, я съела ещё кусок хлеба. Я оглядывала кухню, изучая, что где лежит. И только собралась помыть посуду, как появилась Селеста, одетая в кимоно. Лицо у неё было того бледно-желтого оттенка, который обычно появляется у очень загорелых людей после бессонной ночи.

– О господи, - сказала она, зевая. И села за стол.

– Доброе утро, - сказала я.

– Кофе горячий?

Осталось на донышке. О чем ей и было доложено.

– Я и сама не отказалась бы выпить ещё чашечку, - сказала я. Вообще-то мне не хотелось, но было интересно, кто из нас сдастся первый и возьмет на себя этот труд. Первой сдалась она.

– Хорошо спала?
– вежливо спросила она, наполняя кофеварку.

– Великолепно. Да. А ты?

Она зевнула и провела рукой по волосам, давая понять, что почти не сомкнула глаз.

– Франсуаза отнесла Maman поднос?
– спросила она.

Я сказала, что да, отнесла. А еще, сказала я, отвезла детей в школу. Селеста подняла бровь. О, как я жаждала овладеть этим искусством. Бровями можно выразить намного больше, чем другими частями тела.

– Очень умно, - сказала я.
– Как тебе это удается ?

– Это что, критика ?
– сказала она.
– Ты думаешь: почему бы ей самой не возить детей в школу? Почему она взваливает эту обязанность на сестру? она закурила сигарету и холодно спросила: - У тебя ведь нет детей, не так ли?

– Нет, - сказала я. Иногда мы с Тони об этом заговаривали. Иногда думали, что надо бы обратиться к специалисту, но ничего не предпринимали. Не знаю, почему.

– Тогда, думаю, ты не в том положении, чтобы меня критиковать, сказала она.

Пока кофе капал в кувшин, Селеста рассказала мне гораздо больше, чем я хотела знать о её муже-солдате, который, по-видимому, был равнодушным, грубым человеком с ограниченным интеллектом и неуклюжими руками. Он жевал жвачку и совершенно не понимал её. Хуже всего то, что он отказывал ей в деньгах: её финансовое положение было отчаянным. А в таком случае что за радость ей была сидеть в этом болоте? Разумеется, она воспользовалась первой же возможностью и пулей вылетела обратно в Париж.

Мне было скучно.

– Хочешь хлеба?
– спросила я в надежде хоть чем-то заткнуть ей рот, но она с отсутствующим видом закурила новую сигарету.

– Найти бы работу, - зевнула она.

Это должна быть, подумала я, очень хорошая работа, чтобы обеспечить деньгами не только саму Селесту и её детей, но и её пристрастие к никотину.

– А чем ты вообще занимаешься?
– спросила я.

– Таскаюсь по замку, показывая одно и то же тупым туристам по шесть раз на дню.

– Нет, я имею в виду, где бы ты хотела работать ?

– Ах, в этом смысле...
– она отхлебнула кофе, зажмурив глаза, словно первый глоток принел ей несказанное наслаждение.
– Пфф... Да где угодно. В каком-нибудь магазине одежды, например. Или в цветочном. Не знаю.
– Она открыла глаза и уставилась на меня, ожидая, вероятно, каких-либо комментариев, но я думала о своем. Потом она сказала с неподдельным ужасом: - И как только ты выносишь все эти шрамы? Я бы, наверно, с ума сошла. Они что, так навсегда и останутся ?

До чего трогательная прямолинейность.

– Не знаю, - сказала я. Меня это вообще не волновало. Чем больше шрамов, тем меньше у меня шансов увидеть в зеркале одну мою знакомую.

– А тебе не страшно?
– спросила она, пялясь на меня с поразительным обаянием.

– Нет, не очень.

Она поспешно встала, как будто даже находиться в одной комнате со столь обезображенным существом было для неё оскорбительно, и с грохотом поставила свою чашку в сушилку.

– Ну что ж, - сказала она: небольшая шутка между двумя космополитами, - приятно тебе провести день.

Приятно - не то слово. С начала до конца это был день сплошного счастья.

Помню, как-то в школе нам задали сочинение на тему "Мой счастливый день", и я не знала, что писать, потому что уже лет с десяти до меня начало доходить, что счастье - состояние временное. Оно редко могло продержаться в течение дня, и всегда отступало перед малейшими физическими неудобствами, так что посреди чистейшего счастья вдруг начинал болеть зуб, или зудеть комариный укус. Я с легкостью справилась бы с описанием счастливых моментов. Со счастливыми часами было уже труднее, но при желании можно вспомнить. Но счастливые дни... нет, это уже выходило за пределы моих возможностей. Я сидела, уставясь в лист бумаги, парализованная невыполнимостью задания. Все равно что просить меня спрясть золотую нить из соломинки. Но теперь я запросто написала бы такое сочинение, потому что однажды давным-давно у меня был целый день настоящего счастья, с начала и до конца.