– Не пойму я что-то, – про себя промолвил Всеслав, но князь услышал и улыбнулся невесело, одним уголком рта.

– А чего тут понимать-то? Полонили нас обоих, и тебя, и меня. Тебя еще по спине саблей задели, хорошо хоть вскользь прошла. Но крови много растерял, пока до становища везли. Полстепи полил. Десятый день тут валяешься, ихний лекарь тебя пользовал. Все думали, загнешься ты...

– Неужто десятый? – не поверил Всеслав.

– Пошто мне тебя обманывать? Десятый... Один я здесь маюсь, словом не с кем перемолвиться... Одни поганые рожи вокруг. Думал, вот помрешь ты – и вовсе тоска будет. Но счастлив твой Бог...

Всеслав слушал князя в полудреме – снова пришла усталость.

– Спать хочешь? Спи, завтра поговорим. Это тебе лекарь приготовил какой-то настой, от которого в сон тянет.

Говорит, во сне быстрей выздоравливают.

Всеслав заснул. Долго ли спал – не знал сам. Когда открыл глаза – на дворе было опять светло, и князь сидел у изголовья, словно и не уходил. Заметив пробужденье своего воина, завел разговор, словно продолжая какую-то мысль.

– А вот что ты мне скажи, племянник воеводы – ты не колдун, часом?

Всеслав так удивился, что с него и дремота соскочила.

– Кто, я? Н-нет...

– Заметил я за тобой кое-что странное. Ты тут пока спал, говорил во сне немало.

Всеслав припомнил княгиню Евфросинью и подобрался весь – мало ли что во сне скажешь?

– Что же?

– Даже и не знаю, как сказать тебе. Говорил ты вроде как по-гречески – некоторые слова знакомые встречались. А иной раз вообще ничего не понятно. Да и голос был не твой – глухой, как из бочки.

– У меня и теперь не лучше – вся глотка пересохла. Испить бы... Где тут вода?

– Сейчас, – откликнулся князь и крикнул: – Эй, кто-нибудь!

В шатер моментально заглянул отрок половецкий, поклонился.

– Воды давай! – рявкнул на него князь. – Что, не понял? Ну, пить, воды! Дубье кипчакское...

Мальчишка понял и скрылся, а через некоторое время явился снова, притащил бурдюк с айраном.

– Пей, воин, – говорил князь, помогая Всеславу сесть. – Да ты не жмись. Мы с тобой тут вроде как на равных. Думаешь, я не понял, что ты меня спасать кинулся? Да вот видишь, оба мы попались. Будущего трепещу. Как-то дальше будет?

А дальше было просто. Потянулась вереница дней, похожих друг на друга. Постепенно прижились. Половцы словно стыдились, что полонили самого князя, и ничем не обижали его, напротив – всеми силами старались облегчить участь узника. Ездить он мог куда хотел и когда хотел, только таскались за ним по пятам два десятка сторожей. Первое время они князю сильно докучали, но потом он пообвыкся, начал покрикивать на них и гонять с поручениями, причем эти поручения они беспрекословно исполняли.

Всеслав же почти всегда был рядом с князем. Общая беда сблизила их, разница в положениях забылась, и они чтили друг друга попросту – добрыми товарищами и верными друзьями. Не раз говаривали они о том, зачем половцы держат князя в плену.

– Может, выкуп запросить хотят, – говорил князь Игорь. – Заломили цену, вот и собирает все княжество. А как соберут – отпустят на волю. Может, и обменять на кого хотят. Святослав Киевский, кажется, хана Кобяка полонил? Вот, на него и сменяют.

Разговоры такие происходили чаще всего по ночам, когда измученные бездельем князь и Всеслав не могли заснуть и говорили допоздна. Никогда Всеславу не приходилось так долго быть без работы, без дела. Но как трудилась душа в половецком плену! Порой дивился Всеслав, глядя на своего князя и друга. Ведь каких дел натворил – погубил дружину, сам чуть не погиб! – а не мается, даже весел, говорит только о будущем. Как-то не сдержался Всеслав, заметил ему это и – как солью рану присыпал.

– Что ж ты думаешь, я и ум последний среди кипчаков потерял? – потускневшим голосом начал князь. – Нет, Всеслав, не жди. Только если я теперь об этом думать стану – истерзаюсь весь, изведусь. Зачем понапрасну себя мучить? Вот вернусь на землю русскую – искуплю вину всей жизнью. А пока надо стараться выжить...

В тот вечер позвали князя Игоря и Всеслава на пир к князю Кончаку. Не в первый раз это случилось, но князь все равно мучался сомненьями – хорошо ли пировать с врагами, поднимать чаши под их заздравные речи? Уговорил его Всеслав – мол, нужно знать противника, во время пира мало ли чем обмолвятся хмельные батуры. Порешили идти.

У ханского шатра прямо на земле расстелены были дорогие ковры, лежали оксамитовые подушки. Сновали женщины, таскали на ковер богатую снедь – кумыс в бурдюках и греческое вино в глиняных сосудах, подтаскивали огромные, дымящиеся котлы с бараниной и рисом. Призывно выли рога. Знатные половецкие воины сходились к шатру – все в пестрых бешметах, в мягких сапожках, у каждого в ухе золотая серьга. Смуглые, кривоногие... сальные чубы выпущены из-под войлочных шлемов. И как таких девки любят?

Да и девки-то, как приметил Всеслав, неказисты у кипчаков. У иной очи хороши, тонкие брови стрелами пронзают сердце... А под шелковым чекменем все равно угадываются кривые ноги, и пахнет красавица забористо. Бань кипчаки не знают, вот беда!