Шрифт:
– Как – нет.
– Ни средь живых, ни средь мертвых не сыскали...
– Да где ж она? И что тут у вас случилось, Господи?
– Фряги, – ответил дед, пожевав губами. – Я их помню еще со старых времен. Когда приплыли только мы на остров, они уж раз налетали. Да только тогда бедны мы были, и взять с нас ничего не взяли, а теперь... Многих убили, многих. Как налетели – все черные, зубастые, балакают по-своему – ничего не понять. Лада о ту пору у меня была с Марьюшкой. Оставила у меня в землянке дитя, а сама пошла по грибы, по ягоды. Прождал я так сколько-то, а потом вышел по нужде из землянки и слышу – со стороны деревни крик великий стоит и плач. Думал, не доберутся до нас, за Ладу только боялся, чтоб ненароком не вышла на них.
– Ну! – вскричал Всеслав.
– А они все ж таки нашли нас. Идолов всех порушили, и ведь не для пользы какой, а от лютой злобы. Землянку-то не разглядели, она ведь у меня почитай что нора... Сижу я, и молюсь только, чтоб Марьюшка не заплакала. Найдут ведь в один миг! Да нас-то не нашли, а Ладу, верно, взяли...
– Убили? – спросил Всеслав, холодея.
– Дурья твоя голова! – рассердился дед. – Говорено тебе уже – не нашел я ее среди мертвых. Надо думать, в полон ее увели, красавицу мою. Не разжалобила она злодеев малым дитем, да и сказать им, верно, ничего не могла – они ж нашего языка не понимают.
– Кто ж Марьюшку кормит? – с дрожью в голосе спросил Всеслав.
– Сам кормлю. Сочинил вон бутылочку ей, тряпицу... Хорошо, не всех коров они забрали, кой-какие остались. Дают нам молочко добрые люди, жалеют нас.
Всеслав стоял, окаменев. Он не мог плакать – слезы высохли, стояли комом в горле. Только горькая досада была в душе – как мог не почуять беды? Веселился, детство вспоминал, лопух несчастный! Провеселился...
– Что ж ты замолчал? – подал голос дед. – Аль язык проглотил? Говори, что делать будем, с дитятей-то!
В памяти у Всеслава всплыли слова дяди: «Приезжайте, всем места хватит. Прасковья ждет не дождется, чтоб с ребенком понянчиться».
И, с усилием проглотив ком, сказал:
– Едем в Киев. Там нас примут.
– А и хорошо! – вдруг повеселел дед Костяш. – На обратном пути те же купцы тебя и возьмут. Надо только Машеньку собрать в дорогу...
– А ты, дед, не хочешь ехать?
– Нет, сынок, не хочу. Куда мне под старость лет тащиться? Здесь я жил, здесь и помру... Будь я помоложе да покрепче – не отдал бы тебе Машеньку, до возраста лет при себе бы держал. Да теперь силы уж нет, сам едва хожу. Поезжайте...
– Я, дед... – Всеслав прокашлялся и закончил ясным, твердым голосом. – Я, дед, Ладу искать поеду.
Костяш даже не удивился, словно речь шла о чем-то, само собой разумеющемся. Спросил только:
– А дитю на кого оставишь?
– Дядька у меня оженился. Прасковья его и понянчит, она сама рвалась.
– Ну, коли так...
Когда стемнело, в избу потянулись люди – многие прослышали о приезде Всеслава, многие пришли к нему, чтоб поделиться своим горем, посочувствовать его беде. Но на сей раз тяжеленьки показались Всеславу эти посиделки – поневоле вспоминал он, как давным-давно, еще когда не поженились они с Ладушкой, к ним вот также в дом пришла толпа гостей. Вспоминал и то, как пела Любава – а теперь и ее нет, и ее увели в полон. Рыжий Прошка, за которого она вышла-таки замуж, польстившись на верность и преданность его, пал в сражении с врагами, отстаивая свою ненаглядную женушку. А Рада, подруга верная? Вот она сидит против Всеслава за столом – вороги дотла сожгли ее дом, они с Федором едва-едва схоронились в лесу. И Федор, веселый балагур, смотрит на всех исподлобья. Стыдно ему от людей, что не смог отстоять свою хату, спрятался, как заяц...
Тяжко было Всеславу, и он рад был, когда гости засобирались домой. Мечтал об одном только – лечь поскорей и в темноте, в тишине, поразмыслить над своей жизнью.
Но и этого не удалось – сон свалил его, тот благодатный сон, который приносит утешение отчаявшимся. И послал ему Господь видение во сне...
Духовито пахнут лесные травы, то и дело сквозь сплошной покров прошлогодней листвы проглядывает веселая шляпка гриба. Лада идет по лесу с плетеной корзинкой, шевелит палочкой листву. Она весела, и Всеслав слышит даже, о чем думает она – о том, что со дня на день приедет милый и увезет ее с собой в чудесный Киев-град. И даже видит Всеслав, как она мыслит себе о Киев-граде – все дома словно хрустальные, с золотыми нитями, и люди все ходят нарядные, радостные.
Но шум разносится по лесу – кто-то ломится сквозь чащобу. Лада вздрагивает, оглядывается – не дикий ли зверь. Но это не звери, а люди, которые хуже зверей. Нагоняют ее, скручивают... Лада кричит беззвучно, а Всеслав – кажется ему – стоит сделать шаг, и прикоснется он к ней, раскидает, как снопы, проклятых ворогов, выручит любимую из беды...
Видение тонет в тумане, и пред взором Всеслава – диковинная лодия, и Лада на ней. Нет на ней веревок и цепей – да и куда бежать в море? Что это море, знает Всеслав точно – даже будто солонит ему губы влажный ветер. Покачивается лодия, уходит вдаль.
– Милая моя, Ладушка! – вскрикнул Всеслав, и морской ласковый ветер донес до него:
– Найди меня, любимый!
Всеслав едва дождался, когда придет следующий караван. В деревне на него смотрели косо – потерял жену, а почитай что и не горюет совсем. Взялся латать хату для деда Костяша, помогать ему – чтоб не так тяжела была жрецу одинокая старость. С дочкой пестовался пуще прежнего.
Один дед Костяш знал причину бодрости Всеслава, ему одному поверил парень свой странный сон, так обнадеживший его.