— Не надо было этого делать. Вы не помните, сколько таблеток оставалось во флаконе?

— Боже, я точно не знаю, ведь флакон непрозрачный.

Понимаете, несколько штук оставалось от тех, которые мне прописал доктор Портеус, когда я жила у моей пожилой родственницы Энни Педлар. А после ее смерти оставалось немного в другом пузырьке, но лекарство было то же самое… или очень похожее. Я их переложила в один, но никогда не пересчитывала.

Голос доктора посуровел еще больше:

— Вы смешали два лекарства!

— Но я же говорю, что они, наверное, были одинаковые или очень похожие, — оправдывалась женщина. — По крайней мере, я думала, что они похожие. Ах ты господи, надеюсь, ничего плохого не случилось?

— У вас, конечно, не сохранился второй пузырек?

— Не сохранился. Его, наверное, выкинули, когда разбирали вещи покойной Энни… Ой, я вспомнила! В том пузырьке, который я дала Конни, были только мои таблетки. Я только собралась пересыпать, а сиделка увидела и говорит, что так не положено делать, я и послушалась.

— Вы абсолютно в этом уверены? — нарочито спокойно осведомился доктор.

— По-моему, да, но вы меня сбиваете… Я точно помню, что сиделка сказала не смешивать… А сейчас я уже ничего не понимаю!

— Мисс Мегги, можете ли вы сказать хотя бы приблизительно, сколько оставалось таблеток в том пузырьке, который вы дали Конни?

— Боже мой, не знаю… не имею ни малейшего представления. Да вы лучше Конни спросите. Почему же я сразу о ней не вспомнила? Она-то может сказать. Почему вы ее саму не спросите?

— Потому что Конни мертва. — Доктор повесил трубку.

Джейсон Лей, насвистывая навязчивую мелодию какой-то народной немецкой песенки, спускался к завтраку в доме своего дяди. Песенка была не сказать чтобы очень популярная, и впервые он услышал ее в одном весьма необычном месте, о котором лучше сейчас не вспоминать. В памяти всплыли слова:

На церковную службу иду в воскресенье,

Но и здесь от злословья нет мне спасенья.

Хулят мое имя, бранят и клянут,

И взгляды косые мелькают, как кнут.

И крапива, и колючки больно руки жалят,

Но ведь злые языки прямо в сердце ранят.

Нет огня на этом свете, чтобы жег больней,

Чем несчастная любовь — не сказать о ней.

«Да, — подумал он. — Вот уж сегодня кумушки почешут языки, шутка ли — свадьбу отменили! Жаль Гилберта, но надо быть полным дураком, чтобы жениться на девушке, которая тебя не любит. А если он настолько глуп, что даже не догадывается об этом, то так ему и надо».

Молодой человек открыл дверь и вошел в светлую просторную столовую, где витал приятный аромат кофе и жареного бекона. Но нетронутая еда остывала на тарелке преподобного Томаса, и о чашке кофе он тоже явно забыл.

Сам священник, машинально теребя волосы, стоял у камина в столь глубокой задумчивости, что вряд ли ответил бы на вопрос, есть ли там огонь или нет. Мистер Томас Мартин часто, погружаясь в свои мысли, так близко подходил к огню, что прожигал брюки.

Он обернулся на шаги племянника с выражением горького недоумения на круглом добродушном лице. В руках священник держал распечатанное письмо. Джейсон подошел к столу.

— Что случилось, Томми? Нечистого узрел? — шутливо спросил он.

Священнику было сейчас не до шуток, хотя последние полгода он многое бы отдал, чтобы увидеть столь дорогое ему лицо племянника. Ведь он любил его как сына, и когда Джейсон предстал пред ним вчера, был рад без памяти.

Дядя молча протянул ему чье-то послание. Оно было написано на дешевой бумаге крупным небрежным почерком, чернила местами расплылись, как на промокашке. Обращения не было, первое предложение начиналось с верхней строчки и изобиловало ошибками, впрочем как и все остальное письмо. Молодой человек прочел:

Надеюсь, вы понимаете, что творите, венчая мистера Гилберта Эрла с мисс Валентиной Грей, не обращая внимания даже на то, что его приставания к Дорис Пелл вынудили бедняжку совершить самоубийство и что он сбивает с пути истинного еще одну беднягу, не будем называть ее имени. Вы бы лучше узнали про несчастную Мари Дюбуа, на которой этот тип женился в Канаде, а не помогали ему жениться на мисс Грей, потому что двоеженство грех.

Джейсон внимательно прочитал письмо и положил его на каминную полку.