– Что, вы сами видели? Были вы уж там?

– Был-с. За мною в барак присылали. Я велел воду греть и вот к вам пришел.

Я стал торопливо одеваться. По груди и спине бегала мелкая, частая дрожь, во рту было сухо; я выпил воды. "Нужно бы поесть чего-нибудь,мелькнула у меня мысль.- На тощий желудок нельзя выходить... Впрочем, нет: я всего полтора часа назад ужинал". Я оделся и суетливо стал пристегивать к жилетке цепочку часов. Харлампий Алексеевич стоял, подняв брови и неподвижно уставясь глазами в одну точку. Взглянул я на его растерянное лицо,- мне стало смешно, и я сразу овладел собою.

– Ну, вот и практика у нас с вами появилась!
– сказал я с улыбкой.- Вы все захватили, что нужно?

Мы вышли на улицу. Передо мною, отлого спускаясь к реке, широко раскинулось Заречье; в двух-трех местах мерцали огоньки, вдали лаяли собаки. Все спало тихо и безмятежно, а в темноте вставал над городом призрак грозной гостьи...

На Ключарной улице мы вошли в убогий, покосившийся домик. В комнате тускло горела керосинка. Молодая женщина с красивым, испуганным лицом, держа на руках ребенка, подклады-вала у печки щепки под таганок, на котором кипел большой жестяной чайник. В углу, за печкой, лежал на дощатой кровати крепкий мужчина лет тридцати - бледный, с полузакрытыми глазами; закинув руки под голову, он слабо стонал.

– Добрый вечер!
– сказал я, снимая пальто.

– Здравствуйте!
– ответила молодая женщина, взглянув на меня, и сейчас же снова повер-нулась к печке.

Я подошел к больному и пощупал пульс. Рука была холодная, но пульс прекрасный и полный.

– Давно его схватило?
– спросил я молодую женщину.

– После обеда сегодня,- ответила она, не глядя на меня.- Пришел с работы, пообедал, через час и схватило.

Говорила она неохотно, словно старалась отвязаться от тех пустяков, с которыми я к ней приставал. И вообще держалась она со мною так, как будто я был случайно зашедший с улицы человек, только мешавший ей в ее важном деле.

– Ну, что, Черкасов, как себя чувствуете?
– спросил я больного.

– Нутро жжет, ваше благородие, мочи нет; тошно на сердце.

– Хотите воды со льдом?

Фельдшер подал ему ковш. Он припал губами к краю, жадно глотая воду.

– С чего это случилось с вами?
– спросил я.- Не поели ли вы сегодня тяжелого?

Черкасов снова лег на спину.

– С молока это, ваше благородие: пришел я с работы уставши, поел щей, а потом сейчас две чашки выпил.

Он замолчал и закрыл глаза. Фельдшер готовил горчичник. Я вынул из кармана порошок каломеля.

– Ну, Черкасов, примите порошок!
– сказал я.

Его жена быстро подошла ко мне и остановилась, следя за каждым моим движением. Черка-сов решительно ответил:

– Нет, ваше благородие, это вы оставьте: не стану я порошков принимать!

Я сдерживал улыбку.

– Вы думаете, я вас отравить хочу? Ну вот вам два порошка, выбирайте один; другой я сам приму.

Черкасов поколебался, однако взял порошок; другой я высыпал себе в рот. Жена Черкасова, нахмурив брови, продолжала пристально следить за мною. Вдруг Черкасов дернулся, быстро поднялся на постели, и рвота широкою струею хлынула на земляной пол. Я еле успел отскочить. Черкасов, свесив голову с кровати, тяжело стонал в рвотных потугах. Я подал ему воды. Он выпил и снова лег.

– Ну, Черкасов, примите же порошок!

– А ну, выпей-ка допрежь того воды вашей,- проговорила жена Черкасова, враждебно глядя на меня.

– Ты, матушка, слишком-то не дури!
– строго прикрикнул фельдшер.- С чего это доктор вашу воду пить станет?

– Вода наша, я знаю, а лед-то ваш!

Я улыбнулся и взглянул на фельдшера.

– Ну, что ты с нею станешь делать? Давайте вашу воду.

У меня смутно шевелилась надежда, что воду она мне даст в чистой посуде. Жена Черкасова взяла ковш, стоявший у постели мужа, и протянула его мне. У меня упало сердце.

"Да ведь отсюда только сейчас холерный пил!" - со страхом подумал я, поднося ковш к губам. Мне ясно помнится этот железный, погнутый край ковша и слабый металлический запах от него. Я сделал несколько глотков и поставил ковш на стол.

Черкасов принял порошок. Фельдшер положил ему на живот горчичник. Стало тихо. Больной лежал, неподвижно вытянувшись. Керосинка, коптя и мигая; слабо освещала комнату. Молодая женщина укачивала плакавшего ребенка.

– Вы скажите, Черкасов, когда горчичник станет жечь,- сказал я.

– Ничего, ваше благородие, оно жжет, только приятно,- тихо ответил он.

Я сидел на табуретке, свесив голову. Теперь у меня в желудке тысячи холерных бацилл; есть там еще соляная кислота или нет? В животе слабо бурчало и переливалось.

– Опять ревматизм появился в ногах!
– быстро проговорил Черкасов, начиная ежиться и двигаться на постели.- Аксинья! Три, ради бога!.. Три скорей!

Я пощупал под одеялом его ноги: мускулы икр судорожно сокращались и были тверды, как камень.