Шрифт:
– Кончай, – решительно сказала Таня. – Она поправится, обязательно поправится. И все будет хорошо.
Рафалович поднял страдающий взгляд от книжки.
– А если не будет?
– Ну и что? Надо жить дальше.
– Ты так считаешь? – Он криво усмехнулся.
– Только так!
– И повезло же Ваньке-гаду! – внезапно воодушевясь, грохнул он. – Танюша, давай-ка чайку рванем и по койкам! Она улыбнулась.
Наутро они снова потащились в больницу и, перед тем как зайти в справочное, присели на скамеечку в просторном и ухоженном больничном парке, чтобы обсудить, как же все-таки прорваться к Елке.
– Так-так. Рафалович, если не ошибаюсь, – раздался вдруг трескучий и какой-то глумливый голос. Оба вздрогнули и одновременно посмотрели в ту сторону, откуда доносился голос.
Таня впервые видела эту холеную подтянутую даму с желтым щучьим лицом – и эта дама сразу же и активно ей не понравилась.
– Да, он Рафалович, – с вызовом сказала она. – Ну и что?
– А вы помолчите, – сказала дама. – Вас я не знаю, и знать не хочу. К Елене? – обратилась она к Рафаловичу.
– Д-да, – еле слышно пролепетал он. На него было жалко смотреть. – Скажите, как она?
– Вашими молитвами, – с ледяной злобой прошипела дама. – Впрочем, она вполне уже пришла в себя и готова сказать вам пару слов, после чего мы обе надеемся больше никогда вас не видеть.
– Я-п... Я-п... – заикаясь, начал Рафалович. Таня крепко сжала его руку. Дама молчала, испепеляя их обоих ненавидящим взглядом. – Я н-не понимаю, Лидия Тарасовна...
– Так идете? Или что, со страху штаны грязные? Только имейте в виду, что Елена будет говорить только с вами. Или вообще не будет.
– Пойдем, – шепнула Таня. – Вам нужно объясниться. А я подожду тебя у входа.
Они встали и вслед за Лидией Тарасовной направились к терапевтическому корпусу.
Нарядная, веселенькая палата напоминала хороший гостиничный номер. Тихо жужжал кондиционер, навевая прохладу, в углу белел импортный холодильник неведомой марки, на низком полированном серванте стоял большой цветной телевизор, столик, придвинутый к окну, был уставлен вазами с цветами и фруктами, коробками конфет. В дальнем углу, на просторной белой кровати, по шею накрытая ярким цветным покрывалом, лежала маленькая, почти незаметная, прозрачная Елка и молча смотрела на робко вошедшего Рафаловича ясными, осмысленными глазами.
Тихо прикрыв за собой дверь, он сделал один шаг вперед и застыл. Она тоже не шелохнулась и продолжала смотреть на него – спокойно, без каких-либо чувств. Молчание затянулось и стало для него совсем нестерпимым. Он сделал еще шаг.
– Не приближайся, – слабо, но отчетливо произнесла Елка.
– Леночка, я... – сказал он, закашлялся, остановился и начал снова. – Я понимаю, что ты меня ненавидишь...
– Ты не прав, – так же внятно и бесстрастно проговорила Елка. – Я не ненавижу тебя. И не презираю. Я не считаю тебя достойным каких-то чувств, даже таких. Ненавидеть и презирать можно то, что есть. А тебя для меня больше не существует. И я постараюсь забыть, что ты был когда-то.
– Лена, как же так...
– Уходи.
– Я не могу так уйти.
Елка выпростала из-под покрывала руку и нажала на кнопку, расположенную на боковой поверхности тумбочки. Дверь мгновенно распахнулась, и на пороге появилась дюжая и серьезная медсестра в тугом белоснежном халате.
– Прошу на выход, – сказала она. – Больной нельзя волноваться.
Леня дернулся, резко повернул голову к Елке, потом так же резко отвернулся, пожал плечами и вышел, не сказав ни слова.
На ступеньках его ждала Таня.
– Ну как?
– Все хорошо, – нарочито бодрым голосом сказал Рафалович. – Идет на поправку, только пока еще слабенькая. Вам с Ванькой самый дружеский привет передает.
– Погоди, – сказала Таня. – Я не понимаю. А тебе-то она что сказала?
– Все нормально, – повторил Рафалович.
– Как же так – нормально? Она же травилась...
– Ничего она не травилась. По ошибке приняла, вместо витаминов... Это я дурак, все не так понял, решил, что из-за меня... И хватит про это, да? Давай лучше сходим в хорошее место, поедим, как белые люди, а то я голодный жутко...
Таня возражать не стала. Она чувствовала, что Леня говорит неправду, потому, должно быть, что правда оказалась слишком уж тяжела. Ладно, может быть, иногда неправда лечит.
Пока они стояли и ждали трамвая, пока ехали на Васильевский в «хорошее место», Рафалович являл себя перед Таней прежним, хорошо знакомым Рафаловичем – ухарь, хват, слуга царю, отец солдатам, – только в каком-то сгущенном, малоестественном виде. Таня слушала его разглагольствования о блюдах, винах, бесконечные курсантские байки встревоженно и напряженно, но постепенно успокоилась и тоже стала посмеиваться над его рассказами. Что делать, если и вправду смешно? Чего стоит один мичман-снабженец, выписавший для гальюна «квадратные зеркала шестьдесят на сто сантиметров»? Или адмирал, начальник училища, поучающий курсантов, что «по команде „отбой“ наступает темное время суток»?