– С Новым годом, Танечка! – сказал свекор, разливая вино, а Марина Александровна поднялась и расцеловалась с невесткой.

После нескольких бокалов она размякла, разоткровенничалась и заявила Тане, что хотя поначалу и была противницей такой женитьбы сына, убедилась, что Иван попал в надежные и любящие руки, и теперь, когда душа ее спокойна, она наконец может пожить и для себя.

Таня ее не очень поняла, что такое «пожить для себя» – а для кого же свекровь жила до сих пор? – но сочла за благо промолчать и только согласно кивала головой.

Павел Иванович, уже прилично набравшийся, пустил слезу и только приговаривал:

– После нас все вам достанется, детки мои хорошие... И квартира, и мебеля... Только вы уж постарайтесь нас ублажить на старости лет...

– Ты что это, отец? – Марина Александровна посмотрела на мужа со значением.

– А то. Мне до пенсии три года осталось... Внучков нянчить хочу, вот что... Детишек-то вволю понянчить не дала...

Марина Александровна вспылила.

– Завел шарманку! Иди проспись, а то залил глаза, обрадовался! А еще удивляемся, в кого это у Ваньки такие наклонности.

– Наклонности-наклонности... – пробурчал Павел Иванович, но жену послушался, отправился укладываться.

Женщины еще посидели немножко, посмотрели праздничный балет на льду и тоже разошлись по койкам.

Потрафить свекру, мечтающему о внучатах, Таня при всем желании не могла – после больницы Иван ни разу не спал с ней, даже и не проявлял желания. Поначалу она еще пыталась проявить в этом плане какую-то активность, но все было бесполезно. Умом она смирилась с этим положением, надеясь, что со временем все выправится и встанет на свои места. Но все чаще поднималось в ней какое-то горькое томление. Ей снова стал являться незнакомец в маске. Все было так же, как в тех, прежних снах, только в кульминационный момент незнакомец разражался неслышным смехом и отталкивал ее.

После борща и жаркого Иван запросил чаю. За чаем он съел половину пирога с лимоном, который Таня планировала на ужин, сладко потянулся и сказал:

– А что сегодня по телику?

– Не знаю, – сказала Таня. – Я газету не вынимала еще.

– Слушай, я бы сам сходил, но что-то так наелся, что и пошевельнуться не хочется...

Таня вздохнула.

– Ладно, спущусь. Только ты тарелки в мойку составь да со стола вытри.

Она спустилась на первый этаж и вытащила из ящика сегодняшнюю «Смену» с программой и кроссвордом и большой красивый белый конверт с их адресом, и фамилией. Верхний угол конверта украшали два рельефных золотых кольца.

От кого бы это? Таня с трудом удержалась, чтобы не распечатать конверт прямо в лифте. Все же надо бы раскрыть при Иване и прочитать вместе. Но ведь любопытно! Иван лежал на их широкой кровати и смотрел в потолок.

– Принесла? – спросил он. – Давай сюда!

Таня протянула ему конверт.

– Это еще что? От кого?

– Не знаю. Давай вместе посмотрим.

– Что ж ты сама не раскрыла... Ну ладно, посмотрим.

Он вынул из конверта белую складную открытку с такими же кольцами и надписью «Приглашение на свадьбу», развернул, открытку и вслух прочитал:

– "Милые Танечка и Ванечка! Приглашаем вас 27 апреля в 17:00 в Голубой Павильон на нашу свадьбу и торжественный обед. Сбор в 16:00 у памятника «Стерегущему» (станция метро «Горьковская»). Татьяна, Павел"... Тут еще на обороте что-то... Вот. «Ванька, не вздумай не прийти. Ты свидетель. Услуга за услугу. Поль».

– Павел женится, – сказала Таня. – А что за Татьяна?

– Понятия не имею, – ответил Иван. – Может, кто-нибудь с работы... А вдруг это Танька Захаржевская, сестра Ника? Они вроде знакомы... Ты помнишь Ника?

– Это такой вертлявый, язвительный, у нас на свадьбе?

– Да. Он неплохой вообще-то, только корчит из себя... Танька лучше него. Классная девчонка, самостоятельная. Если она – хорошо бы.

– А ты позвони да узнай.

Назавтра Таня отволокла вяло сопротивлявшегося Ивана в общагу на Маклина, где мастерица Оля (Поля давно уехала домой в Житомир) вставила замечательные, почти незаметные клинья в его свадебный костюм.

Для Павла осень получилась ураганной. Он мотался из Москвы в Питер и обратно, на ходу писал всякие заявки и заявления, выступал с докладами на советах, президиумах и коллегиях, встречался в широком и узком кругу с учеными, военными, чиновниками разных министерств. Переезжать в столицу он категорически отказался, чувствуя, что не вправе оставлять еще не оправившегося отца и Заторможенную, явно нездоровую сестру на мать, недобрую и непредсказуемую. Поэтому с подачи Рамзина специально под Павла в небольшом, но серьезном закрытом институте создали отдел, а чтобы должности начальника отдела соответствовала ученая степень, моментально организовали закрытую защиту в рамзинском головном институте, на которую Павел вместо диссертации представил на тридцати двух страницах свои разработки по голубым алмазам. Кандидатский минимум у него был давно уже сдан, а прочие бюрократические препоны – публикации, апробации и тому подобное – были сметены мощной рукою Рамзина. Протокольная часть, которая, как известно любому диссертанту, отнимает куда больше крови и нервов, чем сама работа над диссертацией, была организована так, что Павел ее попросту не заметил. У учреждения, в которое он пришел, не было названия, только номер – «4-12». Эта цифра, до боли знакомая многим, подарила приятелям Павла массу веселых минут – напомню, что в те годы ровно столько стоила поллитровая бутылка «Столичной».

– Знаем-знаем, чем в таком институте занимаются, – похохатывая, говорил каждый и похлопывал Павла по плечу.

О Варе он вспоминал эпизодически, и эти воспоминания были для него мучительны. О Тане не вспоминал вовсе, пока, уже в середине ноября, она сама не пришла поздравить его – он только что вернулся из Москвы кандидатом наук.

В тот вечер у Павла получилось нечто вроде импровизированного малого банкета. Не сговариваясь, собрались самые близкие из коллег и друзей. Они шумно переговаривались и спорили, сыпля непонятными для непосвященных терминами, что-то писали на салфетках и с торжествующим видом совали друг другу под нос, выпивали, кто умеренно, а кто и не очень. Таня посидела в этом гаме минут пятнадцать и исчезла настолько незаметно, что Павел заметил ее отсутствие, только когда гости стали расходиться. Утром он позвонил ей.