— Сам командующий флотом товарищ Октябрьский нам поздравление прислал. Так прямо и адресовал: "Самым передовым защитникам Севастополя!" Понял? А ты говоришь?! — закончил Айропетян.

— Молодцы, по-морскому действовали, — пожал матрос руку винодела.

Чуть позже мы слушали рассказ связного, прибывшего с вестями из далеких лесов Восточного Крыма, где начали действовать отряды первого и второго партизанских районов.

Пожилой связной, видать, бывалый человек, степенно рассказывал нам о стычках партизан с фашистами:

— Мы в лес-то вышли заранее. Местность изучали, базы готовили. Подготовка наша пригодилась. Когда фашисты пошли на Судак, мы их встретили как следует. Гитлеровцы на мост, а мост на воздух. Они в лес, а там завалы. Они в горы, а на тропинках мины рвутся… Один из вражеских батальонов с маху на «Подкову» зашел, есть у нас такое место, дорога подковой горы метит. Мы на краях этой подковы пулеметы выставили, а ребята с гранатами наверху, над горой залегли. Мышеловка добрая получилась. Как только голова батальона стала из подковы вытягиваться, наш командир товарищ Чуб и дал сигнал. Так что там было! Били мы этих самых горных стрелков прямо на выбор…

Партизан замолчал, посмотрел на всех, скрутил цигарку. Раскурив ее, продолжал:

— И вот что скажу, фашист-то не из пуганых, расторопен и, главное, команду слушать умеет. Это надо иметь в виду. На нашей операции многие ошибку дали, — сгоряча на дорогу бросились да и легли там навсегда. Проклятый фашист стоял за толстым деревом и стрелял по нашим до последнего патрона. Со стороны мы к нему подобрались. Лицо у солдата — как белая материя, весь трясется, а все пустым автоматом в нас тыкает. Была у нас еще одна ошибка. Как начали трофеи собирать, увлеклись, а про разведку забыли. Чуть-чуть сами в ловушку не попались.

— К чему ты все это толкуешь, служба? — недовольно перебивает рассказ Смирнов. — Тут пугать некого, и мы кое-что уже видали.

Связной усмехается, щиплет пальцами бороду:

— Быстрый ты какой, матросская твоя душа. Мы-то, дорогой мой товарищ, чуток пораньше тебя жизнь повидали. Еще в мировую войну на Карпатах с Евпаторийским полком германца и австрияка били. И на крымской земле в 1918 году революцию от германских империалистов спасали. А говорю я к тому, чтобы вот такие горячие головы, как у тебя, понимали, что к чему, да с умом воевали…

Со всех концов Крыма шли на пункт связи вести. Было ясно: своевременная организация партизанского движения помогла народным мстителям уничтожать врага с первых же его шагов по горным дорогам Крыма. Но ясно было и другое. Все делалось еще робко, многие из нас пренебрегали элементарной разведкой, не понимали характера врага, шли на ура тогда, когда нужен был продуманный, маневренный бой.

Заходили в избушку и военнослужащие, пробиравшиеся к своим частям. Партизаны давали им проводников, которые вели их по малоизвестным, по кратчайшим тропам на Севастополь. Тех, кто хотел остаться с партизанами, проверяли, комплектовали в группы и направляли в штабы партизанских отрядов… Разный люд попадался, надо было проявлять высокую бдительность.

Вот перед Амелиновым стоит военный в новой, но загрязненной шинели. За плечами вещевой мешок, набитый до отказа.

Представитель штаба Амелинов молча, оценивающим взглядом осматривает человека. Тот спокойно, даже слишком спокойно выдерживает этот взгляд.

— Звание? — спрашивает Амелинов.

— Младший лейтенант.

— Каких мест житель?

— Здешний.

— Отходишь из-под Перекопа?

— Точно.

— А дома думаешь побывать, ведь по дороге?

Военный молчит, потом спохватывается:

— Разве можно, товарищ начальник, в такое время домой ходить… Враг рвется в славный город, надо грудью защищать его.

— Значит, грудью? — Амелинов пристально смотрит на вещевой мешок. Младший лейтенант в каком-то тревожном ожидании.

— Снимай вещевой мешок, живо! — неожиданно предлагает Амелинов.

Тот стоит неподвижно, лицо его бледнеет.

— Матрос, снять с плеча гражданина мешок!

Смирнов сильно дергает за мешок, рвутся лямки.

— Что у тебя здесь напихано, милок? Может, полковое знамя тобой спасено? А может, несешь медикаменты для севастопольцев?

Смирнов выбрасывает из мешка шелковые платья, отрезы, суконные брюки, хромовые сапоги с окровавленными голенищами.

— Шкура! — крикнул матрос. Он вытаскивает из кармана мародера фашистскую листовку, читает: "Штык в землю, бей комиссаров!" — Сволочь! — Смирнов ударом кулака сваливает почерневшего дезертира.

…Все эти большие и малые события захватывают нас.

Особенно горячился Володя Смирнов. Он сразу, как говорят, "с ходу" принял близко к сердцу лесную жизнь.

— Люди врага бьют, а мы охраной занимаемся, — заявил он на второй день пребывания в сторожке. — Ты, товарищ начальник, тормоши командование.